Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева
Дорога от университета до аптеки занимала сорок минут: сначала автобус, потом пешком через три двора. Я шла быстро, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. После того, что случилось, каждый прохожий казался подозрительным. Каждый мужчина в тёмной куртке заставлял сердце биться чаще.
Но сегодня обошлось. Никто не шёл за мной. Никто не окликнул.
Заведующая, Алла Борисовна, тётя лет пятидесяти с вечно недовольным лицом, встретила меня у порога:
— Юлия, ты опять опаздываешь на пять минут.
— Извините, автобус. Пробки.
— Автобусы — не оправдание. — Она сунула мне ключи от кассы. — Сегодня ночью одна. Фармацевт Звягина заболела. Справишься?
— Справлюсь.
— Точно? Не уснёшь? В прошлый раз ты чуть не прозевала покупателя.
— Не усну. Обещаю.
Она с сомнением покачала головой, но ушла. Я прошла за прилавок, переоделась в белый халат, который висел на крючке. Он был мне великоват — достался от предыдущей сотрудницы, но стирать его стирали раз в месяц, и он пах так себе. Смесью валокордина, пыли и, кажется, кошачьей мочи. Я привыкла.
Алла Борисовна ушла через полчаса, оставив меня одну на двенадцать часов.
Ночная аптека — это особый мир. Днём сюда приходят бабушки за давлением и мамочки с детьми. А ночью… ночью приходят другие. Те, кому стыдно днём. Те, кто не может спать. Те, кому срочно нужно что-то, чтобы забыться.
В час ночи заглянул мужик с похмелья, купил аспирин и минералку. Красные глаза, трясущиеся руки, запах перегара, который ударил в нос, как только он открыл рот. Я продала ему ещё и активированный уголь — на автомате. Он поблагодарил, икнул и ушёл.
В два — девушка с заплаканными глазами, попросила что-нибудь от бессонницы. Лет двадцать, дорогая куртка, но под глазами — синяки, как у меня после бессонной недели. Я продала ей настойку пустырника, хотя хотела сказать: «Девочка, беги от него, он не стоит твоих слёз». Но промолчала. Не моё дело. Кто я такая, чтобы давать советы?
В три часа была тишина.
Я сидела на высоком табурете, листала конспекты и пила чай из кружки с треснувшей ручкой. Чай давно остыл, стал тёмным и горьким, но я всё равно пила — просто чтобы занять руки. На подоконнике стоял пузырёк валерианки — моя личная аптечка. Я глянула на него и усмехнулась.
Валерианка для танка.
Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду впихивать таблетки в рот незнакомому мужчине в подворотне, я бы рассмеялась. Но сейчас эта история казалась мне началом чего-то. Чего? Я не знала. Может быть, начала конца моей спокойной жизни.
Телефон пиликнул — сообщение от мамы: «Ты на работе? Не замерзла?»
«Всё хорошо, мам. Спи», — ответила я.
Мама не спала. Мама всегда не спала, когда я в ночную. Она боялась, что на меня нападут. Ирония судьбы: на меня уже напали, только мама об этом не знает.
Я заварила второй чай, хотела уже вернуться к конспектам, когда услышала шум.
Сначала я подумала, что это ветер. За окном октябрь, листва шуршит, ставни хлопают, где-то гремит пустой бак. Но звук был другой. Тяжёлый. Ритмичный. Как шаги.
Много шагов.
Я замерла с кружкой в руке.
Дверь аптеки была стеклянной, с пластиковой ручкой. Я видела улицу — фонарь, пустую парковку, мусорные баки у стены. Никого. Только тени от деревьев качались на асфальте.
Но шаги приближались.
Бум. Бум. Бум.
Я отставила чай, сунула конспекты под прилавок, нащупала под стойкой кнопку вызова полиции. Аптеки в нашем районе были под охраной. Достаточно нажать — и через пять минут приедет наряд. Я уже положила на неё палец.
Я не нажала. Потому что в ту же секунду дверь распахнулась.
Они вошли не тихо. Они ворвались.
Двое. Здоровенные, как шкафы. В кожаных куртках, лысые, с битами в руках. Лица — грубые, с мясистыми носами и маленькими злыми глазами. У одного на шее татуировка — паук, чёрный, с длинными лапами, будто ползёт по горлу. У второго — звезда, выколотая на левой щеке. Такие не задают вопросов, если не хотят получить ответ.
Я не знаю, как я не закричала. Наверное, шок. Или тот самый инстинкт самосохранения, который иногда подкидывает адреналин и заставляет рот работать на автомате.
— Где он? — спросил первый, тот, с пауком. Голос низкий, пропитанный сигаретами и злостью.
Я молчала. Язык прилип к нёбу. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что они услышат этот стук.
— Я тебя спрашиваю, сучка, — он подошёл к прилавку, опёрся на него битой. Железо глухо стукнуло по пластику. — Где мужик? Раненый. Чёрная куртка. Светлые глаза.
Светлые глаза.
Серые.
Танк.
Они искали его. И каким-то чёртом они пришли сюда. В аптеку, где работала я. В аптеку, которая находилась в двух шагах от того места, где я нашла его в первую ночь. Совпадение? Или они шли по следу?
— Не знаю, — выдавила я. Голос сел, прозвучал как писк мыши.
— Врёшь, — второй обошёл прилавок и встал рядом со мной. Я почувствовала запах перегара и дешёвого табака, смешанный с потом. — Ты его впустила. Мы видели. Неделю назад. Ты тащила его в подвал.
Они видели? Откуда? Неужели следили? У меня похолодело внутри. Я вспомнила ту ночь: темнота, дождь, я тащу его через дворы. Неужели кто-то смотрел?
— Я никого не впускала, — сказала я твёрже, чем чувствовала. Внутри всё дрожало, но я вспомнила его глаза. Танка. Его слова: «Молчи — будешь жить». И добавила: — У нас аптека. Сюда приходят за лекарствами. Никаких раненых мужиков не было. Я вообще никого не знаю.
Паук наклонился, заглянул мне в лицо. Он был так близко, что я видела поры на его коже и капельку пота на лысине. От него пахло луком и чем-то кислым.
— Ты боишься, — сказал он. — Я вижу. Ты врёшь.
— Я всегда боюсь, когда в аптеку врываются с битами, — ответила я. Слова лились сами, помимо моей воли. Как будто кто-то другой говорил за меня. — У меня мама болеет, я учусь на бюджете, у меня нет времени впускать раненых мужиков. Пожалуйста, уходите. Я вызову полицию.
— Уже
