Иоанна Фабицкая - Танцы. До. Упаду. Истерический любовный роман

— Хорошо, мама.

— Да! — Она хлопнула в ладоши. — Решено. Мне не нужен мужчина, чтобы нормально жить.

Ядя подвернула штанины пижамы, открыла окно и, не обращая внимания на дождь, вышла на крышу.

— Мне никто не нужен. Никтооо!

Она кричала, сложив рупором руки и задрав голову к сине-грязному небу. Равнодушные к декларациям еще одной потенциальной самоубийцы, ветер и дождь продолжали делать свое дело.

Густав выбросил окурки из стакана, помыл жидкостью для посуды кеды и закрылся в туалете с мобильником.

— Дорогая, оставь. Оставь это! Если моя заинька сходила на горшочек, не надо нести его мамочке. Мамочка сама все увидит.

Уля, блондинка за тридцать, с большими голубыми глазами, на секунду появилась в дверях салона.

— Ради бога, извини меня, но Зося так гордится своими какашечками. Готова бесконечно ими любоваться. Честно говоря, мы просто в отпаде!

Она промчалась с благоухающим горшком в туалет, и оттуда через какое-то время послышался ее бодрый голос:

— Налей себе выпить! Скоро должна прийти Сарра!

Слава тебе, господи, за друзей, которых ты нам посылаешь!

Спустя месяц, в течение которого Ядя не вылезала из полинявшего темно-коричневого спортивного костюма, питалась исключительно кукурузными хлопьями вперемешку с чипсами и смотрела канал для брошенных идиоток «Твоя телегадалка», она стала напоминать преждевременно состарившуюся, страдающую ожирением бездомную пьянчужку. В конце концов, Густав поднял на ноги Улю и Сарру. Они были единственные, кому Ядя могла с чистой совестью признаться, что у нее в жизни снова что-то не заладилось, и при этом они не испытали бы злорадного удовольствия.

Девушки дружили еще с институтских времен и образовывали что-то вроде физиологического гибрида: им казалось, что они срослись между собой навсегда. Такого рода душевной близости ни одной из них, ни с кем другим достичь не удалось. Словно после многих лет блуждания в холодных галактиках их сестринские души нашли друг друга. Однажды они даже попытались нарисовать это: три женщины, сидящие спиной друг к другу в позе лотоса. Каждая смотрит вперед, в свою сторону. Но их соединяют волосы, образующие чудесное трехцветное сплетение: блондинка, брюнетка и рыжая. «Что за китч», — заявили они дружно, но каждая повесила рисунок у себя дома. В этом рисунке был некий магнетизм — скрытая сила сладкой, таинственной женской энергии.

Они были похожи, да, но судьбы у них оказались разными. После института Ядя попала в преуспевающее издательство. Уже тогда она была брошенной женщиной, великодушно опыленной одним из тех мотыльков, что знакомы нам по мультфильмам. Сказочный герой ее детства непрестанно порхал с цветка на цветок, потому что жизнь коротка, а сладкого так много…

Она родила Густава, купила клетушку на Повислье и начала вести беспросветную жизнь польского нувориша, взявшего кредит на сорок лет.

Всякий раз, когда она лежала ночью на диване из «Икеи», успокоенная, что за квартиру заплачено, что в рассрочку возьмет путевку в зимний лагерь для Готи, к ней на плечо садился ее внутренний барабашка-смутьян и начинал нашептывать: «Ты не там, где должна быть. Твоя настоящая жизнь идет в другом месте, без тебя. Ты стоишь не на том перроне, ты еще можешь успеть…» Но Ядя была уверена, что ее поезд уже ушел. А после той «школы выживания», что ей устроил Мешко, она была выжжена, как Варшава после восстания[7]. Ей хотелось лишь одного — чтобы утихла боль.

Веселая и способная Уля стала фоторедактором в одном из женских журналов. Свободное время она посвящала разработке авторских книг: уникальных, единичных произведений искусства, вдохновленных поэзией, в частности Сильвии Плат. В одну из служебных командировок она познакомилась с Романом, юристом, старше ее на пятнадцать лет, и стала его второй по счету женой. Сначала она родила ему Ганю — десять лет, затем Якуба — четыре годика и, наконец, Зосю — почти два. Уля забыла об искусстве, прибавила по килограмму на каждый год замужества и улыбалась уже не так часто. Зато Роман теперь воплощал мечту каждой стажерки, начинающей работу в его фирме. Этот обаятельный, решительный мужчина как раз заканчивал объединение двух канцелярий, и никому бы и в голову не пришло, что дома он намного более беспомощный и неорганизованный, чем его собственные дети. Роман любил свою жену, потому что она уважала его право на личное пространство и всегда знала, куда подевались важные документы и где лежат запонки от выходной рубашки.

Но, несомненно, больше всех повезло Сарре. Ничего удивительного, из них троих она была самая красивая и с детства привыкла диктовать свои условия жизни. В одном из сетевых агентств она добралась до уровня арт-директора, но, когда засветило очередное повышение, бросила все к чертям, соблазнила самого неприглядного из коллег-мужчин и переехала в деревню. Однако союз Красавицы и Чудовища не выдержал испытания временем: Чудовище с трудом переносило разделяющую их эстетическую пропасть. Тем не менее оно оказалось настолько порядочным, что ушло от Сарры только после ремонта дома. С тех пор Сарра одиноко жила на опушке леса, почти как Белоснежка. К сожалению, в роли семи гномов могли выступить только местные холостяки, главным образом завзятые алкоголики-рецидивисты с одним зубом спереди. Однажды, когда Сарра рубила дрова для камина, ее посетили духи предков, давних жителей Полинезийского архипелага. Весь следующий год она провела в Новой Зеландии, обучаясь у местных шаманов таинственному искусству оздоровительного массажа. С тех пор она стала жрицей терапии маури[8] и предоставляла услуги населению, массируя больные места и души.

— Ни за что не догадаетесь, кто сегодня у меня был на кушетке! — Она как раз появилась в дверях, разрумянившаяся, счастливая, пахнущая сандаловым деревом, вся еще горячая от витавшей вокруг нее энергии. — Мужик с эрекцией! Поставь это пока куда-нибудь. — Она бросила Уле огромную доску, обтянутую тканью, с отверстием для головы.

— Не знаю почему, но эта твоя массажная кушетка у меня всегда ассоциируется с гильотиной. — Уля не могла сладить с громоздким реквизитом. — Ну, ты и сильна, мать, если таскаешь ее с собой к клиентам.

— Мои духи-хранители мне помогают. — Сарра улыбнулась, откинув длинные черные волосы.

— Тетя, вы такая красивая, как марципановый торт… — Готя облизнулся, а Яде вдруг показалось, будто кто-то царапнул ее иголкой по сердцу.

— Как толт, как толт! И картоска фли с кецупем! — запрыгал Ясик, стараясь привлечь внимание.

— Дай! — На упоминание о картошке фри маленькая Зося реагировала, как собака Павлова.