Ирина Алпатова - Барби играет в куклы

— Ну и кто ты после этого есть, а? На дядю Толю, значит, кидаться — это мы мастера, да? Люшку, значит, царапать — это пожалуйста, Лёвчика обижать — это сколько угодно. А где же ты сейчас был, паршивец? — Я готова была разойтись не на шутку, но остановилась. Весь вид Георга говорил, что сейчас он меня не поймет. Он был в бешеном возмущении или возмущенном бешенстве, но свою вину признавать не желал. "Еще буду я тут мараться", говорило его насупленное лицо. А мне нужно еще было идти на кухню и, что-то делать со всеми этими дарами.

Что если я зайду, а там стерильно чистый пустой стол, и не стоит на подоконнике огромный наглый букет? Вдруг мне всё померещилось… Но у Георга был слишком всклокоченный вид, а у меня противно дрожали руки. Нет, не померещилось.

Я как следует умылась, в зеркало смотреться не стала — ни к чему. На меня и так уже посмотрели, будь здоров. До сих пор по телу бегали противные колючие мурашки, и я, подумав, встала под душ, вдруг поможет.

Как такие вещи теперь называются — благотворительная акция что ли? Пришёл благодетель, покормил, даже снизошёл и прикоснулся царственной рукой к убогой. Вот только с выражением своего лица ничего не смог сделать, да и не старался — пришёл с надменной миной и ушёл с ней же.

Эх, был бы здесь Полковник, он бы ещё, пожалуй, поиграл с господином в гляделки, и вопрос — кто бы кого переглядел. Хотя неизвестно, как бы Полковник повёл себя со своим начальством. От этой мысли мне стало еще хуже. "Мы скоро увидимся"… Ага, буду ждать с нетерпением. Я сгребла продовольствие в холодильник, и он потрясённо заурчал, еще бы, такого богатства в его вечно полупустой утробе никогда не водилось.

Нужно сшить придворного шута, решила я. И не какую-нибудь язву с ехидным лицом, а доброго увальня вроде Лёвчика, и балахон пусть носит как у него, и нос пусть будет картошкой. И никаких масок, пусть будет полная ясность. Шут сшился за вечер, даже слишком быстро, просто лихорадочно быстро. Может быть, потому что время от времени звонил телефон, а я пыталась сделать вид, что ужасно занята и не слышу мерзкого кваканья?

— Ну как, ты в порядке? — спросила я шута. — Пожалуй, тебя будут звать Галетой. — Он не возражал. Я немножко подумала и надушила его из очередного пробника, подброшенного Люшкой. Ну вот, теперь Галета еще и благоухал.

Следующие два дня были тихими, как будто про меня все-все позабыли. Вот и хорошо. Мне совершенно не хотелось куда либо выходить, или с кем-нибудь разговаривать. Почему-то на ум пришла мысль про осажденную крепость, между прочим, с большими запасами продовольствия.

Вечером второго дня великого сидения явилась Люшка, конечно взвинченная и конечно голодная. С порога определив, что Полковника все ещё нет дома, она ринулась к холодильнику. Я уже собралась было сказать, что щи скорее всего прокисли, но тут подруга так взвыла, что я чуть не прикусила язык. Ах, ну конечно — мародёры напали на продовольственный склад.

— Ты что, ограбила супермаркет? — закричала Люша из холодильника. Вначале она попыталась произвести ревизию, не отходя, так сказать, от кассы, потом плюнула на бесполезную затею и стала выгружать на стол всё подряд.

— Ого, ты ешь мидии? А это что ещё не по-нашему написано и почему здесь нарисован паук? Сёма, ты что, заболела? А тут есть нормальная колбаса? Это что, Полковник что ли разжился? Ты чё молчишь-то?

— Я просто жду, когда ты вылезешь из холодильника, не могу же я разговаривать с твоей задницей.

— Ах, ну да, мы же нежные, — Люшка вылезла на свет божий, что-то уже жуя, и оглядела превратившийся в свалку стол. — Ну давай, рассказывай, а я пока поем, — блаженно вздохнула она и взялась за дело. Но надо отдать ей должное, минут через десять она все-таки жевать перестала и потрясенно уставилась на меня.

— Ни фига себе… Вот ведь работаю там с самого ранья, просто вкалываю, можно сказать, и ни черта никого не вижу, кроме охраны. А тут раз, и готово. И ведь ясно же, что всё это не в соседней бакалее куплено. И чего это он тебя кормить надумал…

Мне очень захотелось бросить в неё первым, что попадёт под руку, и я уже схватила кусочек чего-то розового но, понюхав его, передумала и положила в рот. Вкусно!

— В общем, он перешёл к делу, — эксперт что-то смачно обсасывал, рыская по столу глазами. — Только как-то странно он тебя снимает.

— Что значит снимает? Что ты болтаешь! — закричала я. Наверное, прежде всего потому, что Люшка что-то такое угадала. — Я не твои подружки-модельки, я…

— Конечно, я и говорю, сидела себе в коробке с бантом, пришел богатенький Буратино и решил — беру. Ты вот говоришь — седой. Так они как раз куколок и любят, оно для них самое то, что надо.

У меня вдруг свело желудок, то ли от розовенького кусочка, то ли от Люшкиных слов.

Неужели Аристарх-как-там-его действительно решил брать? Иначе как объяснить то, что он дважды или трижды заявлялся ко мне на следующей неделе. На недокормленную я уж точно никак не походила, да и он не был похож на доброго самаритянина, так что, кажется, самые ужасные Люшкины предположения начинали сбываться.

Гость приходил, минут пять беседовал со мной ни о чем, затем с величественным видом открывал принесенную с собой газету и с умным видом ее просматривал. Ему что, больше негде этим заниматься? Затем он уходил, а я хваталась за полотенце. Вот у Полковника всю жизнь в ванной стоял одеколон "Тройной", других он не признавал. А тут ходят, пахнут фиг знает чем… И я принималась работать ветродуем с удвоенной силой.

В понедельник я начала свою трудовую жизнь. "Не нужно так суетиться" — сказала мне Светлана после того, как об меня в очередной раз едва не споткнулся мастер. Да-да, я прекрасно запомнила, что должна быть как бы невидимой, но я в таком качестве… Поэтому невидимка сидела в засаде, чувствуя себя охотником на дикого носорога, а на самом деле просто ждала момента, когда сможет убрать остатки чьего-нибудь скальпа так незаметно, будто они испарились сами собой. И всё равно мне работа нравилась, хотя бы потому что я была не дома. Туда в любой момент могли нагрянуть гости. И вообще, если бы было можно, я с удовольствием поселилась бы прямо в салоне, вот только Георга прихватила.

На Люшку известие о моих трудовых подвигах не произвело никакого впечатления. Еще бы, теперь её интересовали совершенно другие события. Она приходила ко мне, нет, правильнее сказать навещала меня с таким видом, с каким люди приходят к тяжелобольному человеку: они пытаются развлечь его, а сами каждую минуту приглядываются — а не появился ли новый ужасный симптом. Дело дошло до того, что я тоже начала к себе присматриваться — может, у меня выросли огромные уши или прорезался третий глаз, ну должно было со мной произойти что-то такое, что могло объяснить странное поведение этого ненормального господина?