Измена. Не проси простить - Анна Грин
Его голос дрожал все сильнее, поцелуи становились все горячее.
А я стояла как вкопанная, не могла ничего с собой поделать.
— Я не могу. Дим, я не могу. Правда, я бы очень хотела. Я помню, не только плохое, я помню хорошее. Я помню, как ты, когда Ксюша была маленькая, таскал её на плечах. Я помню, как на один из утренников, когда я задержалась на работе, ты сам собирал Аленку. У неё были косые банты, но она была самой счастливой, потому что папа и мама пришли на её выступление. Я все это помню, но я не хочу обратно, потому что обратно больно, безумно больно. Каждый раз понимать, что кто-то чем-то недоволен. Я не хочу опять оказаться в клетке чьих-то ожиданий, я не смогу больше. Просто понимаешь…
— Девочка моя… — Дима поднял на меня глаза и покачал головой. Он знал, что ничего больше не будет, он знал и, наверное, прощался со мной. — Хорошая моя самая, самая хорошая, самая любимая девочка моя.
У меня сдали нервы, и я сама шагнула впритык. Ткнулась лицом мужу в грудь, обхватила его руками, сжимая до заломов, до красноты пальцами его рубашку.
— Девочка моя самая единственная, — Дима тяжело задышал мне на ухо, его руки скользнули по спине, одна легла мне на шею, запуталась в волосах. Он прижал меня к себе так сильно, как только мог. — Не прощай меня, это моя вина, это мой крест. Это на моей совести твои слезы, это на моей совести этот разговор. Не прощай меня никогда, Вера, но знай, что, несмотря ни на что, на наш развод, на то, что мы не вместе, на то, что у тебя нет никакого желания простить меня, я буду любить только тебя, ту самую девочку с золотыми волосами, поцелованную солнцем. Свою единственную…
Глава 53
Вера
Год спустя.
В преддверии нового года в загородном доме пахло глинтвейном, яблочным пирогом с корицей, а ещё немного морозным снегом.
Ксения отворила дверь и залетела внутрь. На штанах, как проплешины, висели комочки льда.
— Мама, ты бы видела эту горку. Папа не врал. Он сказал, что она самая крутая, она такая и есть.
Я быстро бросила прихватку и, стянув с себя фартук, прошла в коридор, села на корточки и стала быстро расстёгивать сначала куртку, потом спортивный костюм на Ксюше, чтобы она не стояла долго в сыром в теплом помещении.
— Давай, давай раздеваемся, — прошептала я, и Ксюша быстро стала стягивать с себя одежду.
— Мам, ты в вечером идём со мной кататься, а то папа такой большой, что он на каталке не поместится, — ксюша рассмеялась, и, когда я стянула с неё штаны, убежала наверх.
Дом был готов ещё полгода назад, но пока мебель привозили, пока устанавливали все спальные гарнитуры. Вешали шторы, все это заняло очень много времени, и на самом деле Дима предложил приехать на новогодние праздники, потому что мы выбрали худой мир, чем добрую войну.
Мы не знали, как относиться к друг к другу и изо всех сил старались поддерживать дружеские отношения.
Я не понимала, для чего нам это двоим нужно было, но в какой-то момент словила себя на мысли о том, что я перестала ждать его осуждения.
Я перестала сдерживать себя, если мне что-то не нравилось, я наконец-таки могла об этом даже закричать.
Как, например, мне не нравилось, что он никак не может совладать с Ксюшей, когда та начинает винить себя в том, что это все из-за неё.
Когда он мне рассказал о том, что она сначала сидит на ковре и плачет, объясняя, что она плохая, а потом закрывается в спальне, а он ничего не может поделать, я пришла в такой ужас, что орала на протяжении сорока минут.
А Дима сидел, слушал, кивал.
И я думала, что потом нарвусь на такую отповедь, что ещё тридцать три раза пожалею о своём дурном характере, но вместо этого Дима встал с дивана, приблизился ко мне и, совсем не по-дружески обняв, прошептал:
— Спасибо, что ты мне это объяснила. Я постараюсь сделать так, чтобы Ксюша вообще больше не закрывалась в спальне.
И да, Ксения перестала закрываться в спальне. Ведь, оказывается, плакать у папы на руках было интересней. Ведь папа в такие моменты терялся и становился похож на большого плюшевого медведя, который только мог гладить по волосам и целовать мокрые щеки. Это мне потом Ксения сама призналась.
С Алёной у нас было не очень гладко.
Она абстрагировалась от меня, хотя мы с ней не ссорились, не ругались, но мне казалось, что это защитная реакция на её собственную вину. Она знала, что поступила неправильно, но найти слова и силы сказать об этом не могла, и поэтому все чаще наше общение заключалось в том, что мы встречались с ней в кафе, мы ходили с ней в салоны, я интересовалась её учёбой, она рассказывала о том, что у неё все хорошо, но было бы ещё лучше, если бы папа не лез к ней с разговорами, потому что, когда он хотел с ней разговаривать, она почему-то постоянно плакала, а потом заплакала со мной.
Заплакала и рассказала о том, что ей было очень страшно, когда я забеременела Ксюшей. О том, что когда родилась Ксюша, ей все стали говорить о том, что она не похожа на младшую сестрёнку, более дерзкая, более самостоятельные и типа, значит, ничего в ней девчачьего нет, это типа мужская позиция. И говорили, как я подозреваю, это либо мои родители, либо родители Димы.
А я сидела, обнимала дочь, гладила её по волосам и не соглашалась с ней, потому что, когда родилась Ксения, если бы у меня не было Алёны, я бы, наверное, сошла с ума от беспомощности и страха. Я знала то, что у меня есть старшая дочь, которая уже не зависела от меня так сильно и к которой можно было прийти, лечь тихонько в постель, дождаться, когда она повернётся, обнимет, и понять, что на самом деле все хорошо.
Только потому, что можно было сменить ощущение с того, что
