Бог Гнева - Рина Кент

что это могут быть последние минуты моей жизни, что через несколько секунд он может снести мне голову, придает мне смелость и открытость, которых я никогда не испытывала раньше.

Даже когда была пьяна.

Слова вырываются из меня ломаными фразами.

— Мой... мой парень из средней школы... э... он пытался заняться со мной сексом, но я всегда говорила ему, что не готова, и его это злило, поэтому он... накачал меня наркотиками и раздел. Я застыла на кровати, пока он поворачивал мое тело вправо и влево. Я кричала в своей голове, но ни звука не выходило. Я звала на помощь, но меня никто не слышал. Все, что я могла делать, это смотреть, как он снимает с меня каждую часть одежды. Я не могла остановить его, не могла бороться, не могла ничего сделать, лежала и вдыхала запах его одеколона и сигарет. Он пытался изнасиловать меня, но в тот момент, когда он засунул свою штуку мне в рот, меня вырвало на него. Он назвал меня отвратительной и ушел, но не раньше, чем сделал фото и видео со мной в компрометирующих позах. Он сказал... он сказал, что если я кому-нибудь расскажу или донесу на него, он выложит все материалы, которые у него есть, на порносайты, — я подавилась своими словами. — Я не могла... Я не могла рассказать даже собственным родителям. Мне было так страшно и так хотелось довериться им, но это означало бы, что папа увидит свою маленькую девочку накачанную и раздетую и подумает, что не смог защитить меня. Маме тоже было бы очень плохо, а причинение им боли убило бы меня. Поэтому я предпочла сохранить это в тайне. Но я думаю — нет, я уверена, что переоценила свою способность пережить этот травматический опыт. С тех пор у меня бывают такие фазы, когда я беспомощна, не могу ни кричать, ни двигаться, ни просить о помощи. Как тогда. — В комнате воцарилась тишина, кроме моего тяжелого дыхания и непроизвольного сопения, сопровождающего мои слезы.

Я пытаюсь остановить их, но не могу.

Я не могу побороть срыв, который бушует во мне и разрушает все на своем пути. Мое сердце болит, и все во мне болит с силой, которую я не могу сдержать. И единственным свидетелем моего жалкого, уязвимого состояния является не кто иной, как Джереми.

Дьявол Джереми, который заставил меня рассказать ему о той части меня, которую я так долго скрывала.

Монстр Джереми, у которого нет сердца, чтобы почувствовать то, что я говорю ему впервые с тех пор, как это случилось около двух лет назад.

Но, возможно, так будет лучше. Если бы я рассказала это папе, маме, Аве или остальным, они были бы опустошены. Они бы винили себя и винили меня за то, что я скрывала это. Эмоции были бы на пике, и это сломило бы меня. Но Джереми — безэмоциональное хранилище. Бессердечный человек, который служит только своим целям.

Он не будет жалеть меня.

Он не осуждал меня.

Он просто слушает, и по какой-то причине это успокаивает меня странным образом.

Он по-прежнему крепко держит спусковой крючок, и язык его тела не меняется.

Но потом он нажимает на мой палец.

Щелчок.

Мои рыдания эхом разносятся вокруг нас, когда прилив жизни проносится через меня с такой силой, какой я никогда раньше не чувствовала.

Я могла бы умереть прямо сейчас, но не умерла.

Я как будто заново родилась.

Спокойно, почти методично, Джереми вытаскивает пистолет из моих онемевших пальцев и приставляет его к своему виску.

— Твоя очередь.

— Остановись, пожалуйста, — я едва вижу его сквозь затуманенные глаза.

— Разве ты не хочешь посмотреть, выживу ли я или мне оторвет голову? Если это будет второй вариант, можешь не волноваться. Это будет считаться самоубийством.

Я кручусь вокруг него и бью обеими руками по его куртке.

— Ты, может, и доволен этой игрой, но я — нет. Я не хочу смотреть, как ты умираешь.

— Это беспокойство я слышу в твоем тоне, lisichka?

— Это здравый смысл! Кто в здравом уме будет играть в смертельную игру?

— Я. Так что либо задавай вопрос, либо его задам я, — он начинает убирать пистолет.

Я не сомневаюсь, что он сдержит свое слово.

Джереми ничем не отличается от неподвижной горы. Безжалостный хищник.

— Почему ты делаешь это со мной? — пролепетала я, мой голос охрип, а нос забился от слез.

— Потому что твоя тьма взывает к моей. Я хочу высвободить эту подавленную часть тебя и поиграть с ней, с тобой, как тогда, когда я размазал твою невинность по своему члену. Я хочу владеть тобой, Сесилия, каждой твоей частью, тем, что ты показываешь и тем, что прячешь под наложенными на себя оковами. Я не остановлюсь, пока ты не станешь полностью, основательно и неоспоримо моей.

Я вздрагиваю от каждого его спокойно произнесенного слова, от напористости, стоящей за ними, от решимости, покрывающей их. И впервые с тех пор, как я встала на путь Джереми, я понимаю, насколько влипла. Потому что этот человек не остановится. Неважно, как далеко я убегу или как хорошо спрячусь, он перевернет мир вверх дном, лишь бы найти меня. Я нужна ему не из-за того, что я — это я. Он хочет меня из-за своей зацикленности на мне или того образа, который он создал в своей извращенной голове. Поэтому, когда он нажмет на курок, здравомыслящий человек должен желать ему смерти. Как он сказал, это будет признано самоубийством, и я избавлюсь от него. Но я задерживаю дыхание, дрожу и жажду услышать стук его сердца под моими пальцами. Доказательство того, что он жив. Что он сдержит свое обещание и снимет с меня все самоналоженные оковы.

В последней попытке я достаю пистолет и задыхаюсь, когда он нажимает на курок. Я закрываю глаза, не желая видеть кровавую баню, которая может взорваться на его лице.

В воздухе раздается щелчок, и из меня вырывается долгий вздох.

Его сердце не бьется под моими пальцами, не скачет — звук остается прежним. Живой, но совершенно не затронутый опытом близкой смерти. Тот прилив жизни, который был раньше, снова вырывается на поверхность, цепляясь за мои кости и оставляя меня бездыханной. Я медленно открываю глаза и вижу, что он наблюдает за мной тем напряженным взглядом, от которого у меня внутри все сжимается.

— Твоя очередь, — он