Ольга Орлова - Стеклянная невеста

Я свернула к бару, где мне сразу нашлось место. Аккуратный и подтянутый Саша налил мне «Смирновской», я залпом выпила рюмку под льстивый, на что-то надеющийся аккомпанемент голосов вокруг, и закурила, чувствуя, как тепло внутри заставляет пульсировать кровь в такт негромкой, но навязчивой музыке вокруг.

Водка и сигарета прояснили мои мысли, все обрело привычную четкость. Я огляделась. Лица вокруг меня были полны напряженного и нетерпеливого умиления моей красотой и неотразимостью. Бармен Саша, жонглируя миксером, незаметно подмигнул, я потушила недокуренную сигарету и, чувствуя, что упустила нечто важное, направилась к выходу из бара. На разочарованные возгласы мне вслед я не обратила внимания, хотя один был даже злобен, и в другой ситуации я не спустила бы оскорбление, призвав на помощь кого-нибудь из «опричников» — Костю или Ивана.

Петр Иванович придержал тяжелую дверь, и я вышла на крыльцо. Тишина и свежая сырость ночи были приятны мне. Я стояла, сильно вдыхая мокрый воздух и по-новому впитывая все вокруг: черный блестящий асфальт тротуара, подсвеченный огнями из окон, черное небо, чуть освещенное в том месте, где пряталась за прохудившейся пленкой облаков круглая в эту пору луна, толстый парапет поодаль, за которым мерцал провал и что-то царапалось и булькало, а дальше, за впадиной мрака, сияли лежащие ничком на гладкой воде дрожащие столбы прожекторов. И все же что-то я упустила, думала я, понимая, что мое беспокойство скорее иррациональной природы, — ничего действительно важного ожидать меня не могло.

Кивнув на прощание Петру Ивановичу, облаченному в бутафорски расшитую швейцарскую хламиду, я пошла к своей машине. Мотор завелся сразу, я посидела еще немного, последний раз пытаясь отыскать то упущенное памятью, что невольно мучило меня, — не смогла. Потом мое внимание привлек новый звук, знакомый звук, тревожный звук, — где-то невдалеке с треском взревел мотоцикл. Я повернула голову и действительно увидела его: знакомую черную фигуру на черном мотоцикле метрах в двадцати. И тут же мотоциклист сорвался с места и стремительно исчез в темноте дороги.

Я закурила, а когда поняла, что успокоилась, выбросила недокуренную сигарету, дала задний ход и выехала из общего ряда уснувших машин на проезжую часть. Скользнув напоследок взглядом по сияющему толстому контуру русалки над крыльцом, я поняла: мне весь вечер хотелось увидеть Графа, и тут же нестерпимо заныло в груди от желания просто сказать ему что-то хорошее, пожелать ему спокойной ночи, услышать его голос, увидеть его всегда немного грустные даже в радости глаза!.. Еще не сообразив, что делаю, я резко притормозила, дала задний ход, остановилась напротив клуба и, опрометью выскочив из машины, побежала к крыльцу.

Вот тут-то все сразу и произошло: Петр Иванович с удивленным и немного испуганным выражением на лице торопливо открывал передо мной тяжелую дверь, силуэты каких-то мужчин застыли вдоль стены, я вспорхнула на верхнюю ступеньку крыльца — и вдруг ударило! Толчок в спину швырнул меня в мягкие объятия Петра Ивановича, что-то звенело, кто-то кричал вокруг, народ хлынул мимо нас на улицу, я, ничего не понимая, хотела лишь одного: чтобы рядом оказался Граф.

Петр Иванович освободил меня, и я тут же утонула уже в твердых, уже в надежных объятиях — в объятиях Графа. Я сразу перестала бояться, взяла себя в руки и уже спокойно могла осматривать то, что осталось от моего покореженного взрывом «Опеля».

То, что происходило дальше, напомнило мне день, когда я первый раз пришла сюда. Тот день, когда черный мотоциклист при мне застрелил двух мужчин. Так же суетились люди вокруг, так же понаехало много милицейских машин и так же точно пульсировали со всех сторон тревожные красные маячки на крышах служебных автомобилей. Только следователь был уже мне знаком; приехал сонный, но чем-то довольный Сергей Митрохин, издали подмигнул мне, а когда узнал, что взорвана моя машина, на лице его я увидела странную смесь сочувствия и азарта. Он был обрадован, как охотник, увидевший наконец долго выслеживаемого зверя, — увидел мельком, но уже это давало новую надежду на удачный исход преследования.

Сергей был разочарован, когда я и в этот раз не смогла сообщить ему ничего существенного. Опросив меня, он начал допрашивать других. Потом, вспомнив обо мне, сказал, что я могу ехать домой. Странно, но я отметила в нем едва уловимую перемену: словно бы все события вокруг меня и клуба давали ему возможность — не осознанную рассудком, но тем не менее реальную — относиться ко мне более фамильярно. Окружением своим, а также обстоятельствами встреч я как бы давала ему право считать себя такой же, как и его обычные подопечные, которые, будь они хоть депутаты, пробившиеся к власти из зоны, все равно оставались представителями криминалитета, то есть его подопечными.

Открытие это было неприятное, хотя я была убеждена, что сам Сергей объективно этого не осознавал, просто не задумывался над этим. Это было важно лично для меня, хотя Сергей и метаморфоза его мировоззрения были мне глубоко безразличны. Несмотря на опасность, которую мне удалось избежать, несмотря на неприятное для меня открытие, что рядом существует враг, готовый убить, в тот момент меня тревожило больше то, что чем дальше, тем все более этот прежде чуждый мне мир уголовщины становится для меня средой обитания.

Тем не менее о черном мотоциклисте я Сергею не рассказала.

Граф, которого со всех сторон теребили и оперативники, и служащие, и клиенты — вопросы, просьбы, требования, — не забыл распорядиться отвезти меня домой. Я села в машину, графский личный шофер Степа — бывший таксист, проработавший на извозе лет пятнадцать и отлично знавший Москву, — трещал не переставая, развлекая меня случаями из своей богатой трудовой практики. Я же не слушала его, я думала обо всем том, что продолжало, пока еще медленно, осторожно, закручиваться вокруг меня.

Потрясение, испытанное мной, усталость от длинного, насыщенного событиями дня, а может быть, еще и водка, выпитая недавно, — подействовало все вместе: во мне была какая-то необыкновенная восприимчивая пустота. Я думала обо всем сразу, мысли мелькали в голове, подобно комариному рою, и ни одна из них не задерживалась, не становилась доминирующей: Матвей, стреляющий в прохожих, мой «Опель», канувший в свою железную Лету, мотоциклист, летящий по периферии моего внимания, но определенно стремящийся к центру.

Наконец мы приехали. Я отпустила шофера и пошла к воротам. Машинально помахала пропуском в сторону окошка милиционеров, но оттуда никто не показался: все уже привыкли к моим возвращениям под утро и давно не останавливали меня. А влюбленный в меня милиционер Петя, всегда дожидающийся на рассвете моего возвращения, сегодня не дежурил. Войдя в лифт и нажав кнопку своего этажа, я привычно ощутила мгновенное зарождение тошноты, так и не успевшей созреть — слишком все быстро протекало в наших скоростных лифтах, — вышла на своем этаже и побрела по ковровой дорожке к себе.