Эмма Маклохлин - Дневники няни

— А, эта старая тряпка? Тога из коллекции Л.Л. Бина.

Он смеется.

— Знаешь, теперь я занимаюсь с Грейером латынью. Сколько лет было тебе, когда ты начал учить этот язык?

— Э… четырнадцать.

Он вытаскивает лазанью из микроволновки и вооружается двумя вилками.

— Должно быть, ты поздний цветочек, потому что ему всего четыре. Я тебе не говорила, он носит галстук. Отцовский. Один из тех, которые едва не волочатся по полу.

— А что говорит его мать?

— Она этого не замечает. Последнее время совершенно с катушек съехала: без всяких причин уволила Конни, а Конни была здесь еще до рождения Грейера.

— Да, этот мужчина обладает способностью доводить своих жен до ручки.

— Погоди… что?

— Ну да, когда мистер N. изменял первой жене, она набросилась на Джеймса прямо в вестибюле. В присутствии нескольких жильцов.

Кусочек лазаньи попадает не в то горло. Я судорожно кашляю.

— Его первая… кто?!

— Первая жена… Шарлотта, кажется. — Он изумленно смотрит на меня. — Ты не знала?

— Нет, я не знала. Он раньше был женат? Встаю, таща за собой простыню.

— Да, но это было очень давно. Я думал, тебе сказали.

— Кто? Я ни с кем здесь не общаюсь. О Господи! А другие дети у него есть?

Я начинаю возбужденно бегать вокруг стола.

— Нет… по-моему, нет.

— Какая она? Красивая? Похожа на миссис N.?

— Понятия не имею. Хорошенькая. Блондинка.

— Молодая?

— Пойми же, я был ребенком. Мне она казалась совсем взрослой.

— Вспомни хорошенько. Они долго жили вместе?

— Да… лет семь-восемь…

— Но детей не было, так?

— Если только они не держали их в кладовой.

Я останавливаюсь у раковины, на секунду представив себе сидящих в кладовке малышей.

— А почему они разбежались?

— Миссис N.. — отвечает он с набитым ртом.

— То есть как «миссис N.»?

— Не могли бы мы вместо всего этого обсудить, как тебе идет простыня? — предлагает он, пытаясь схватить меня.

— Нет. Так при чем же тут миссис N.?

— У них была связь.

— ЧТО?!!!

Я едва не роняю простыню.

— Пожалуйста, сядь и поешь немного, — требует он, показывая вилкой на стул.

Я сажусь и залпом выпиваю вино.

— Заметано, но тебе придется начать сначала и ничего не упустить.

— О'кей, если верить моей матушке, Шарлотта N. была страстной коллекционеркой предметов искусства. И все покупала у Гагосяна, где работала нынешняя миссис N. Как-то раз Шарлотта попросила миссис N. приехать к ней домой, оценить очередное приобретение… и они спелись.

— С миссис N.?! Невозможно представить миссис N., спевшуюся с кем-то. Точка.

— Да, иногда он приводил ее сюда, когда жена бывала в отъезде. Швейцары начали сплетничать, и скоро об этом узнал весь дом.

Он задумчиво смотрит в бокал, прежде чем сделать глоток.

— Не могу. Просто не в силах, не в силах, не в силах этому поверить.

— Ну… это чистая правда. Я видел сам, собственными двенадцатилетними глазами. Знойная женщина.

— Заткнись! — захлебываюсь я.

— Говорю же: красная помада, узкие платья, каблуки, все при ней. Зно-о-о-йная особа.

— И чем все кончилось?

Легенды 721-го дома гласят, что Шарлотта нашла не принадлежащий ей чулок, схватила его, вылетела в вестибюль и накинулась на Джеймса, вынуждая его сказать, кто был в тот день в квартире. Несколько недель спустя она выехала, а твоя миссис N., наоборот, въехала. Я отставляю бокал.

— Как же ты мог не рассказать мне об этом?

Почему-то в простыне сразу становится холодно, особенно когда высокий накал эмоций на девятом этаже водоворотом захватывает меня.

— Ну… ты так воспринимаешь подобные вещи.. — мямлит он, откладывая вилку.

Я резко отталкиваюсь от стола и иду к сушилке.

— Значит, чего я не знаю, то меня и не трогает?..

Вытаскиваю влажную одежду и раскладываю ее на стуле.

— Какая долбаная мальчишеская логика! Прости, кажется, я утомила тебя рассказами о своем жалком занятии?

— Послушай, Нэн, я сказал, что мне очень жаль. Он тоже встает.

— Не сказал. Не сказал, что тебе жаль.

Теплые слезы наполняют глаза, и я пытаюсь неуклюже натянуть непросохший свитер, не сбросив при этом простыню.

Он обходит стол и осторожно берет у меня свитер.

— Нэн, мне очень жаль. Урок усвоен: ничего не скрывай от Нэн.

Он обнимает меня за талию.

— Просто ты единственный человек в моем углу ринга, и я узнаю, что ты от меня что-то скрываешь…

— Эй, да брось ты, — бормочет он, притягивая меня к себе. — Я главный человек в твоем углу ринга.

Я утыкаюсь лицом в его ключицу.

— Прости, но мне так паршиво. Ты прав, я слишком поглощена этой работой. И мне действительно все равно, первый у него брак или нет. И не желаю тратить сегодняшний вечер на разговоры о них.

Он целует меня в макушку.

— В таком случае как насчет музыки?

Я энергично киваю, и он идет к музыкальному центру.

— Как я полагаю, Донна Саммерс сегодня не котируется?

Я смеюсь, заставляя себя вернуться на одиннадцатый этаж. Подкрадываюсь сзади и заворачиваю в простыню нас обоих.

Я допиваю уже третью чашку кофе, стараясь не заснуть, пока готовится ужин Грейера. Несмотря на греющие душу воспоминания, двух часов сна оказалось явно недостаточно.

Я засучиваю рукава выцветшей серо-лиловой фуфайки, пожертвованной Г.С. сегодня утром, дабы никто не подумал, что я два дня подряд прихожу на работу в одной и той же одежде. Лично мне кажется, что люди не обратили бы внимания, даже заявись я в этот дом, напялив клоунский нос и сверкая фальшивыми драгоценностями.

Не успеваю я положить сваренную на пару капусту на тарелку Грейера, как он соскальзывает с детского стульчика животом вниз и куда-то направляется.

— Ты это куда, малыш? — интересуюсь я, сунув в рот паровую морковь.

Он добирается до холодильника и наставительно объявляет:

— Я же просил не называть меня так! Никаких «малышей»! Открой холодильник.

Поза его при этом самая что ни на есть вызывающая. Поверх воротничка пижамы болтается галстук.

— Пожалуйста, — напоминаю я.

— Пожалуйста, открой! Я хочу сока!

Сейчас особенно заметно, насколько утомили его ежедневные занятия. Похоже, начинает сказываться усталость. Я открываю холодильник и тянусь к молоку.

— Ты же знаешь, за обедом сок нельзя. Соевое молоко или вода, решай.

— Соевое молоко, — кивает он.

— Сейчас достану. А ты пока садись на стульчик. Беру пачку соевого молока и возвращаюсь к столу.

— Нет! Я сам! Я сам. Не ходи за мной. Я сам…

Он так капризничает, когда приближается время моего ухода, что последние часы превращаются в пытку.

— Эй, не сердись. Пойдем нальем вместе, — жизнерадостно предлагаю я.