Бонни Камфорт - Отказ

Вэл как-то раз взглянула на меня и сказала:

– Ты так похудела. Что случилось?

– Очень много работы. Даже перекусить некогда.

– Все тот же пациент?

– И он тоже. Это все равно, что ходить по канату без страховки. Иногда мне кажется, что он вот-вот потеряет контроль над собой. Но чтобы его госпитализировать, оснований недостаточно. Клянусь, что больше никогда в жизни не возьмусь ни за один подобный случай.

– А еще что происходит?

– Ссоримся с Умберто. Меня беспокоят все эти женщины, которые его окружают. Да и сплю мало.

– Все наладится. Почему бы вам не уехать? Погреетесь, отоспитесь недельку.

– Это потрясающая мысль. Я пообещала матери приехать на Пасху, но, может быть, поеду в июне. А ты как?

– По-разному. Гордон с ума сводит своей ипохондрией. Каждый день он подозревает, что у него какая-нибудь форма рака. И теперь принимает гомеопатию.

– Пусть он поговорит с Линдой. Она про эту дрянь все знает.

– Мне меньше всего хочется его в этом поддерживать.

Прежде чем попрощаться, Вэл взяла меня за руку и сказала:

– Знаешь, мне кажется, что ты в состоянии контролировать любую ситуацию, которая возникает у тебя на работе. Но у каждого бывают пациенты, которых контролировать невозможно. Даже Гарольд Сирлз признался, что один парень чуть не довел его до психоза.

– Я справлюсь, Вэл. Я справлюсь. Я уже почти справилась.

На этой неделе мне предстояло обсуждать со своими студентами ипохондрию и психосоматические заболевания. Я даже приготовила им копию своей лекции по этому вопросу.

Я с нетерпением ждала встречи с группой. Там меня уважали, и я могла себе позволить расслабиться. Радиопередача тоже позволила мне почувствовать свою значимость, но все это отняло у меня целых два дня, и я наняла врача, который разбирал почту с откликами и отвечал на письма.

Когда конец процесса был уже близок, Ник сказал:

– Не знаю, что я буду делать, если проиграю. Обердорф каждый день спрашивает меня о том, как идут дела.

– А что может произойти в худшем случае?

– Меня уволят. Мне будет трудно устроиться на хорошее место в другой компании. Я сделаюсь никому не нужным.

– Но в каждом процессе бывают проигравшие.

– Да, это одно из правил игры, ты всегда говоришь себе, что это не важно, так как ты сделал все, что мог. Но мне это не приносит утешения. Для меня победа – все. Меня не интересует закон.

– Но как же вы выбрали свою профессию?

– Мне были нужны деньги, добытые честно. Некоторые студенты-юристы мечтают стать сенаторами и бороться за справедливость. Я же мечтал о шикарной машине.

– Было что-нибудь еще, что особенно вас интересовало?

Он вздохнул и почесал в затылке.

– Может, это звучит и глупо, но всегда мне хотелось играть на фортепиано. Мне нравился звук органа в церкви. После школы я пробирался в ближайшую лавку музыкальных инструментов и пытался играть. Я до сих пор помню, какой там стоял запах полированной мебели и старого линолеума. Один из продавцов научил меня играть «Удивительную грацию». Иногда, когда я попадаю в чей-то дом, я сажусь к пианино и играю.

– А вы никогда не брали уроков музыки?

– Нет. Я не мог себе позволить купить пианино. Как-то раз я принес домой прокатные цены на музыкальные инструменты и показал их отцу, но он сказал: «Как-нибудь потом». Но это потом так никогда и не наступило. Продавец научил меня играть на «Мелодике» – мне она тоже очень понравилась.

– А что это такое?

– Похоже на миниатюрное пианино. Ты дуешь в нее и нажимаешь клавиши. Самые лучшие делают в Германии. Тогда они стоили только пятьдесят долларов. Я просил Кенди купить ее мне, и она обещала. Я даже пошел и выбрал одну, на случай, если она пойдет со мной в магазин. Как раз тогда она от нас и ушла. Я больше в этот магазин никогда не ходил.

– Вы никогда не говорите, что значил для вас ее уход.

Он замолчал, пытаясь подавить свои чувства. Но когда он заговорил, голос его был дрожащим и жалобным.

– Это было что-то ужасное. Она не оставила после себя и следа. Ни разу не позвонила. Ни разу не написала. Все это убедило меня в бессмысленности любви. После этого отец стал называть ее сукой, и я тоже.

– А теперь вы не могли бы ее найти, чтобы поговорить?

– Это было бы ни к чему. И потом я уже сказал – для меня она умерла.

– А может, вам еще не поздно научиться играть на пианино?

– Это будет навевать мне грустные мысли о жизни, которой я никогда не имел.

– Вы могли бы забыть о той жизни и жить настоящим?

– Только не на этой неделе – на этой неделе я должен сосредоточиться на процессе.

Я снова встретилась с Захарией – на следующий день он уезжал в Азию. Он сказал:

– Сара, вы растете на глазах, даже несмотря на то, что пациенты вас так изводят. У него перестал болеть желудок и прошли ночные кошмары. Он научился управлять своими чувствами, завел отношения с женщиной и даже с успехом ведет процесс. По-моему, это потрясающее достижение.

– Но какой ценой оно мне досталось. Захария по-доброму улыбнулся.

– От вас потребовалось огромное мужество, чтобы со всем этим справиться.

Я слегка расслабилась, полагая, что, может быть, мне воздастся за труды.

– Похоже, он действительно научился управлять ситуацией. Только я не знаю, как он себя поведет, если его уволят.

Захария откинулся на спинку стула и задумался. Перед ним на столе лежал раскрытый учебник японского языка.

– Мой вам настоятельный совет: не колеблясь госпитализируйте его, если почувствуете, что вашей безопасности что-то угрожает.

– Спасибо за совет. К счастью, до этого дойти не должно.

Захария проводил меня до двери своего кабинета. Его отъезд вызывал у меня беспокойство.

– Счастливого пути. Может, к вашему возвращению лечение вступит в более благоприятную фазу, – сказала я.

В понедельник Ник оставил на автоответчике сообщение: «Процесс проигран. Прийти не могу. Увидимся в среду». Голос его дрожал, слова звучали неразборчиво. Я даже подумала о том, чтобы позвонить ему, но я сама отучала его от общения вне сеансов и боялась послужить плохим примером. Кроме того, это лишь подчеркнуло бы, что он не в состоянии побороть кризис без моей помощи. Да я и так встречалась с ним по три раза в неделю.

36

В среду Ник явился на пятнадцать минут позже. Он стоял посередине приемной, держа в руке пиджак. Узел галстука был распущен. Когда он проходил мимо меня, я уловила запах пота. Очевидно, он уже несколько дней не был в душе.

Он был возбужден, не мог усидеть на месте и все время расхаживал по комнате.

– Эти сучьи присяжные! Они видели, в каком состоянии мозги у этого парня, но у них так и не хватило ума признать корпорацию виновной! – Он бил кулаком по ладони. – Готов поклясться, что их купили. Как бы мне хотелось выкопать что-нибудь против этих компаний! Я бы их так вздрючил!