Юлия Туманова - Богинями мы были и остались

Но тут фигурка нагнулась к машине.

— Машину открывает, — догадалась я, — нащупывает замок, наверное.

Лика нервно хихикнула, потешаясь, должно быть, над моими комментариями. Внизу зажглись фары автомобиля, и я едва не брякнулась с подоконника. Это была машина Олега.

— Все-таки Олег, — прошептала я.

— Да какая разница кто! — раздраженно брякнула моя сестрица. — Что ты все паникуешь? Ну Олег так Олег, что из этого? Мало, значит, ему мамашкиных денег!

— Ты опять ни фига не понимаешь! — набросилась я на сестру. — Ведь обидно! Мне четвертый десяток, а какой-то сопляк меня вокруг пальца обвел! Мало того что в постель залез…

— В постель? — У Лики вытянулось лицо, и я вспомнила, что об этой стороне дела я ей не рассказывала.

— Марина, ты успокойся и рассказывай все по порядку, ладно?

Такое же выражение лица было у моей сестрицы, когда она расспрашивала меня о работе. Мне вдруг вспомнилось это — искренний интерес, широко раскрытые глаза, так похожие на мои.

Я заговорила быстро, проглатывая окончания слов, то понижая голос до шепота, то срываясь на крик.

— Олег подвернулся случайно, я просто чувствовала себя одинокой и несчастной, а рядом с ним вспомнила, что я женщина. А он просто воспользовался мной… Хотя тогда мне так не казалось. Я думала… я думала, что нужна ему.

— Но он-то тебе все равно не нужен?

— Нет, — я покачала головой, не замечая, как Лика ловко переключила мое сознание, — мне нужен Егор, и никто другой, понимаешь? А Егор меня не любит.

— Он так сказал?

— Он изменяет мне.

— Ну и что? — удивилась Лика с милой непосредственностью.

— Как это — что? — опешила я. — Ты бы стала терпеть такое? Представь, что твой Леонид возвращается черт-те когда, а ему на сотовый приходят разные сладкие сообщения от дамочек.

— Ну и что? — повторила Лика. — Он ведь остается со мной, так? То есть Егор все еще с тобой, я хотела сказать?

— Пока.

— «Пока», «пока»… А ты бы хотела, чтобы он дал расписку, что это будет вечно? Так не бывает! К тому же, если ты ревнуешь, разберись, что тебя больше волнует — его мимолетное увлечение или если предположить, что он влюбился по-настоящему.

— То есть? — не поняла я.

— Чего бы ты ему не простила — измены по глупости или душевной измены?

Я задумалась, мне никогда не приходил в голову подобный расклад. Я не знала, как Егор мне изменял — постоянно, с одной и той же женщиной или время от времени с разными. К тому же мне было неизвестно, в чем причина этих измен, зачем они были ему нужны.

Я сказала об этом Лике. Она пожала плечами:

— Вот видишь, ты даже не знаешь. Ты вообще уверена, что он изменяет тебе? Мужчины так иногда ведут себя, что кажется, будто ты им не нужна вовсе, а на самом деле это просто их страх оказаться в зависимости.

— Ну ты даешь! — От восхищения я даже присвистнула. — Откуда тебе-то это известно? У тебя большой опыт?

— У меня глаза на нужном месте. И непредвзятость. Просто до встречи с Журавлевым я крутила множество романов, почти не участвуя в процессе душой, понимаешь, что я имею в виду? Я наблюдала, выжидала, экспериментировала.

Я взглянула на Лику по-новому. Моя сестренка, оказывается, не такая уж наивная.

— Ты та еще штучка! Значит, препарируешь мужиков для собственного удовольствия?

— Нет. Просто не хочу страдать.

— Но сейчас же ты страдаешь! Причем по собственной глупости.

— Это не глупость. Я плохо представляю себя в чужой стране, где буду не востребована ни как профессионал, ни как женщина. Журавлев полностью уйдет в работу, я уже поняла, что здесь его сдерживала только наша связь. Там так не принято, и он легко подчинится правилам. К тому же меня бесит сама мысль о том, что я буду выгуливать собачку и нести с собой пакетик и лопаточку, чтобы собирать ее дерьмо.

— У тебя нет собачки, — смеясь, напомнила я.

— Я к примеру говорю. Их менталитет сведет меня с ума, а уезжать туда, чтобы жить в какой-нибудь русской колонии, я вообще не вижу смысла.

Лика говорила серьезно и убедительно, и слез в ее глазах больше не было. Я видела, что она много думала об этом и перебороть себя действительно не может. Вернее, не хочет, потому что это означает лишь одно — стать другой. А нам так тяжело прощаться со своими привычками и комплексами, с удачами и неудачами прежнего «я». Лика — сильная личность, я это вполне сейчас осознавала.

— Но почему тогда тебе не уговорить его остаться? Это ты сумеешь.

— Я знаю, — грустно сказала она, — но он будет несчастен здесь, даже рядом со мной. Я люблю его.

— Так помоги ему, убеди, что и здесь можно остаться человеком.

— Ты не поняла. Я не хочу ломать себя, чтобы уехать с ним. Но его я тоже ломать не хочу!

Я действительно не понимала. Любовь для меня, должно быть, значила что-то другое — близость, откровение, уступки и компромиссы, постоянные компромиссы. А Лика отказывалась от всего этого, любимый был ей дороже самой любви. Я знала, что не смогу вот так отпустить Егора, даже если буду знать, что со мной ему плохо. Это сейчас мной владеет апатия, но я начну действовать, как только увижу его. Я понимала, что это глупо, но сидеть сложа руки и смотреть, как любовь рушится, словно карточный домик, я не могла. Подсознательно я уже готовила себя к бою.

— Давай ложиться? — предложила Лика усталым голосом, и я снова посмотрела на сестру будто на незнакомку.

— Слушай, а ты это ловко! — с восхищением произнесла я.

— Что? — принимая невинный вид, спросила она.

— Разговор перевела. Я и забыла, с чего все началось.

— Вот и хорошо, — вздохнула она.

— Кстати. У меня одна кровать, — вспомнила я, — как ты относишься к однополой любви?

— Я давно ждала этого момента, — томно потянулась она, — к тому же это будет еще и инцест, так забавно и так возбуждающе звучит!

Мы расхохотались, довольные друг другом.

Мы с Ликой лежали в постели, курили и болтали. Наш разговор утратил привкус горечи, отчаянности, теперь мы просто общались, узнавая друг друга. В детстве я была лишена этого — вот так поваляться рядом с сестрой, шутить, вспоминать проказы и придумывать новые. Наверное, с подругами такое тоже случается, но у меня не было ничего похожего. Я чувствовала сейчас себя маленькой девочкой, доверяющей страшные секреты своей однокласснице.

— А как твоя мама относится к Егору? — вдруг спросила Лика.

Мне вспомнился наш последний разговор, слезы на щеках матери и мое желание ударить ее побольнее. Стало нестерпимо стыдно, но теперь я не боялась этого стыда, не глушила его самоуверенностью и цинизмом.

— Она хочет, чтобы я была счастлива, — сказала я.

— Моя тоже. Но у них ведь свое представление о счастье, я поэтому и не рассказывала маме о Журавлеве.