Вне правил - Анель Ромазова
— Ко мне личинка каждый день, как на работу ездила, сопли до колен, спрашивала, где ты и что вдруг на тебя нашло, — пальцами ваяет кавычки над выразительным «вдруг»
Меняю мысленно на «наконец-то», потому что давно нужно было так поступить и в каком — то роде не морочить голову. Но я всегда, в открытую заявлял, что кроме оскомины ничего к ней не чувствую. Да и не скрывал, что изменяю на каждом шагу. Она истерила, требовала её любить и уважать, но на вопрос — За что? — ответить так и не смогла.
— К родакам заеду, чисто вещи забрать. А Снежке я всё высказал. Если что-то не поняла, мне до этого нет дела. Влюбился я Миха жестко, но это пиздец, круче себя никогда не чувствовал.
— Лошара, — скалится Шира на моё душевное излияние.
— Яське скажу, она тебя тоже к какой-нибудь крале присушит, а сам буду дёсна сушить, когда тебя таращить начнёт, — Миха мрачнеет, потому что присушивать его поздно. Он с какого-то перепуга по девчонке Аверьянова сохнет, но это неправильно. Никто не виноват и Мишка — чёткий пацан, но всё же трещина в нашей сплочённой компании ощутимая образуется. Я их дважды разнимал, и мне это нихуя не нравится, как и то, что они почти не общаются.
Егор Васильич по двору с хворостиной ходит, сгоняя непослушников обратно в клетку. Зазывает и гуси, как порядочные бегут к нему. Основательно убеждаюсь — животновод из меня не ахти. Прикрываю глаз и пересчитываю, чтобы все тридцать оказались на месте, только потом толкаю Широкова, покинуть крышу и спуститься на землю.
Секунды не проходит, как за калиткой слышатся женские визги. Ясенькин голосок узнаю, но и второй мне смутно знаком. Спешу на улицу, Царевну выручать. Обдумываю, с чего она на три часа раньше со смены прилетела?
Потрясён ли я увиденным?
Слабо, твою мать, сказано!
Да, и охреневшим глазам веры нет. Смаргиваю картинку, но вот только она никуда не исчезает. Кадр меняется, но…
Личинка, спотыкаясь на высоких каблуках, пытается прикрыться миниатюрной сумкой. Царевна моя — воительница хлещет её по ногам, неприкрытым платьем, крапивой. Был я Васильичем предупреждён насчёт адской травы, волдырей и чесотки. Вопит Снежка оглушительно.
А Ясенька, свет мой, дева распрекрасная над ней заговоры щебечет.
— Ещё раз возле Натана увижу, навсегда будешь красная и в пупырку ходить. Мой он, понятно тебе. Он меня любит, и я его люблю. Усекла, курица расфуфыренная, что я тебе его не отдам, — с чувством выстёгивает моя мятежная колдунья.
На этой фразе хватаюсь за сердце и почти теряю сознание.
= 43 =
Полчаса — это слишком долго, нервов моих едва хватает, стоять перед окнами заправки и ждать Надю. Топчусь на одном квадрате плитки, как марафонец, готовящийся дать старт.
Натан не заехал попрощаться, а я была уверена, что заедет и…
— Надь, спасибо, — буквально влетаю в запыхавшуюся девушку.
Я так никогда не делаю, чаще сама срываюсь на подмену, если у Нади случается форс-мажор. Или дети приболеют, или дома что-то приключается, но никогда не отказываю. Не в сравнении со Стасей, она простая и милая. Муж замечательный.
Господи — боже! Только не уезжай. Возьми и не послушай меня. Сделай по-своему, как до этого делал.
Я, когда в машину к Захару села, такой тоской, как паутиной опутало. Дышать трудно. Отчим жив, и все мои опасения оказались пустыми. Могу в город вернуться. С Натаном могу встречаться, если он ещё хочет.
Сама ему скажу.
Просто скажу, что люблю, а там пусть решает. Главное, чтобы не уехал, а так… никаких же препятствий нет.
Зачем ему говорить сто раз, что любит, если не любит.
— Ясь, с мамой что случилось? Ты бледная и расстроенная, — Надя спрашивает уже вдогонку.
Лечу, как угорелая, к их машине. Максим меня всегда подвозит домой, когда привозит её на смену.
— Всё хорошо, Надь, потом, — торопыжкой заскакиваю в салон, — Макс, миленький, едем как можно быстрее.
— Опаздываешь, что ли, куда? — добродушно склабится, поворачивая ключ в замке.
— Опаздываю, — брякаю рассеянно.
Опаздываю на несколько часов и даже дней. Дались мне идиотские гарантии и надёжность, когда вдали от Натана свет меркнет, тепло уходит и вообще, словно дементоры над головой кружат и высасывают вкус и радость к жизни. Не хочу без него. Больше не хочу. Как сложится так тому и быть.
Важно, чтобы не послушался и дождался своего замороченного зайца. Ничего не боюсь, а тут. трухнула не там, где надо.
Бестолочь, ты Яська!
Последними словами себя ругаю всю дорогу. Потом молюсь. Потом снова ругаю. Выскакиваю из машины чуть ли не ходу.
Пофиг, что трясусь. Пофиг, что горячка, как при самой высокой температуре, наводит бардак во всём теле.
Ликую, зацепив глазами чёрный Мерс. Даю себе время отдышаться. Не зря торопилась. Нервы мотала зря, но это за дело. Не тормозила бы изначально, так и не пришлось бы их напрягать.
Уже с опозданием удивляюсь — откуда перед моим двором взялись ещё две дорогущих иномарки. Одна явно женская и с открытым верхом. А модельной внешности блондинка так и вовсе будит Ясю — ведьму, когда я в ней признаю бывшую невесту Натана.
Опять бегом и становлюсь поперёк. Было бы замечательно и поперёк горла у неё встать. Потому что вблизи она красивая и надменная. Осматривает всполошённую меня царским пренебрежительным взглядом.
— И что? — не поздоровавшись, плющит сочные губищи, выпятив их и став похожей на утконоса.
Ну, прям, царица всея Руси, а я голь подзаборная. Царевна здесь я. Ногой бы топнула, но будет выглядеть капризно и по-детски. Меня несёт от ревности. Но мне не стыдно. За Натана я кому угодно волосы потрепаю.
— Ни что. Я здесь живу и разрешения пройти не давала, — по неосторожности и не замечаю, что стою возле крапивы. Листики к ноге прислонились и пекут.
— Аа. аа. Ты что ли «другая»? И как? нормально тебе, с чужими парнями кувыркаться? — раздувает тонкие ноздри, въедаясь в меня презрительно — злобным прищуром.
Не нормально, а офигенно. Потому что он не чужой, а мой. Уж точно не для этой выдры размалёванной Натанчик, мой любимый, предназначен. Не колышет меня, какие у неё на него претензии. Ревную, но это даже к лучшему. Лупить её буду с удовольствием и
