Кара Локвуд - Улыбнитесь, вы уволены

— Твой брат готовит завтрак, — кричит папа через дверь. — Ты должна, черт возьми, съесть его горячим! Это в сто раз приятнее!

Папа часто требует, чтобы я получила от чего-нибудь удовольствие. «Надеюсь, ты хорошо провела время» — одна из его любимых фраз. Он почти похож на себя прежнего. Почти.

Поскольку я не отзываюсь, папа добавляет:

— Я чувствую враждебность с твоей стороны, Джейн. Ты же знаешь, враждебность может повредить нашим взаимоотношениям.

Это уже новый папа. Папа, помешанный на взаимоотношениях и книжках по психологии.

— Я понимаю, что, как женщина, ты прячешься в свою норку, но сейчас не время.

— Иду, — откликаюсь я, тру глаза и зеваю. Что угодно, лишь бы не слушать эту психологическую тарабарщину.

Натянув свою старую фланелевую пижаму с далматинцами и пожарными кранами, я выхожу из спальни и наполовину скатываюсь, наполовину сползаю по лестнице. Пахнет клубничными вафлями.

— Явилась, Спящая красавица, — усмехается Тодд, поворачивая на гриле сосиски.

В кухне я резко торможу и едва не падаю носом в пол: за столом сидит Кайл. Он потягивает кофе и просматривает газету. Я мигаю, но он не исчезает.

— Почему ты всегда так удивляешься, когда меня видишь? — спрашивает Кайл: вероятно, у меня на лице написан шок.

— Э-э…

У меня отнялся язык.

— Я слышал, что случилось, мне очень жаль.

Хочется помотать головой и протереть глаза — может, я еще сплю? — но вместо этого я принимаюсь теребить уголок пижамы. А чего еще ждать от психопатки, которая закатывает истерики от беспричинной ревности и ввязывается в уголовные преступления?

На Кайле футболка с длинными рукавами и джинсы. Волосы аккуратно убраны под бейсболку. Никогда еще он не выглядел так восхитительно. Даже смотреть больно.

Я с ужасом вспоминаю о дырке на левой штанине моей старой потрепанной пижамы. К тому же я пару дней не принимала душ. Благоухаю, наверное, как конюшня. Я сажусь, изо всех сил стараясь не смотреть на Кайла. Ужасно хочется спросить, что он здесь делает, и еще — продолжает ли он считать меня ненормальной.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не в силах больше терпеть ни минуты.

— Он зашел, потому что мы попросили его помочь выпутать тебя из этой истории, — объявляет папа.

Я краснею. В отличие от меня папа никогда не стесняется просить помощи у знакомых.

— Я знаю несколько хороших юристов, — говорит Кайл.

— Это совершенно лишнее, — бормочу я в свою тарелку, не смея взглянуть Кайлу в глаза.

— Мне не сложно, — отвечает он.

Я борюсь с желанием сбегать наверх и накинуть халат. Вряд ли мешковатая фланель украшает мою фигуру.

— Мы хотим, чтобы ты поговорила с одним человеком, Джейн, — начинает Тодд.

— Он адвокат, — добавляет Кайл. — И хороший.

В этот момент мне хочется убежать не в свою комнату, а на край света. Беру листок, на котором Кайл записал имя и телефон.

Все равно не могу взглянуть ему в глаза.

— Ну я пошел. — Кайл резко встает и поправляет бейсболку.

Мое сердце сжимается. Он уже уходит. Так быстро. Поношенная пижама с собачками — лучшее средство от мужчин.

Папа поднимается, энергично пожимает Кайлу руку и на всякий случай спрашивает:

— Что, даже не позавтракаешь с нами?

— Нет, мне правда пора, — бросает Кайл, выходит из кухни и закрывает за собой дверь.

Он меня ненавидит.

Это ясно.

Он все еще меня ненавидит. Он все еще считает меня сумасшедшей. А кем еще он должен меня считать? Я не давала ему повода думать иначе. Сначала устроила идиотскую сцену ревности, потом меня арестовали. Люди в здравом уме, как правило, так не поступают.

— Ничего этого не произошло бы, если бы ты прислушалась к моим советам, — начинает папа. — Сколько раз я повторял, что та квартира тебе не по карману, и вот посмотри, что вышло.

Во мне что-то ломается.

— Может, ХВАТИТ, пап? Я знаю, что разочаровала весь мир. Да. И нечего мне все время напоминать, какая я неудачница и дура. — Мой голос начинает дрожать. К глазам подступают горячие слезы. — Я знаю, что все делаю не так, — захлебываюсь я; нижняя губа трясется. — Я знаю, ты меня ненавидишь. Я знаю, ты хочешь, чтобы я была такая, как Тодд.

Я выскакиваю из-за стола, бегу наверх и зарываюсь в одеяло.

Через несколько минут слышится тихий стук в дверь.

— Уходи, — говорю я.

— Джени. — Этим именем папа не называл меня с начальной школы. — Джени, впусти.

Я неохотно встаю и отодвигаю стул, который швырнула к двери в качестве баррикады.

Мой папа, который никогда не умел как следует утешать, неуклюже кладет руку мне на плечо.

— Мы с мамой тебя не ненавидим, — говорит он. — Ты ведь знаешь, что мы тебя очень любим.

— Не понимаю почему. Я испортила все, что можно.

— Время от времени такое случается у всех. Посмотри на меня: потерял работу, мама меня бросает.

— Вы собираетесь развестись? — спрашиваю я голосом плохой актрисы из театра юного зрителя.

— Не знаю.

Папа запутался не меньше меня, и ответов у него тоже нет.

— Я наделал много ошибок, — продолжает он. — Даже не представляю, что теперь будет.

— Может, если хорошенько постараться…

— Я постараюсь. Но не всегда можно заставить человека полюбить тебя.

Интересно, он имеет в виду только маму? Или Кайла тоже?

Папа садится рядом со мной на кровать и стискивает меня изо всех сил. Он обнимается как медведь: крепко прижимает и встряхивает.

— Ты помнишь, как застряла на крыше?

— Помню.

Мне было семь. Тодд с друзьями развлекались тем, что закидывали на крышу моих Барби. Я забралась на соседнее дерево, чтобы спасти их. А когда попробовала спуститься, струсила.

— Ты всегда была из тех детей, которые суются в воду, не зная броду.

— И похоже, совсем не повзрослела, — соглашаюсь я.

— Я что хочу сказать — бесстрашный человек иногда забывает о последствиях.

— Какая же я бесстрашная, — возражаю я.

— Бесстрашная. И всегда была. Ты всегда просилась на русские горки. А Тодд всегда плакал, даже на карусели.

Я смеюсь. Он действительно плакал всякий раз, когда катался на карусели, пусть и самой медленной.

— Я не хочу, чтобы ты была как Тодд. Я люблю его, но одного Тодда вполне достаточно. — Папа откашливается. — Если я иногда и придираюсь, то это я просто о тебе забочусь. И разговоры о квартире я заводил только потому, что с самого начала не хотел, чтобы ты уезжала. — Папа обнимает меня еще крепче.

— Значит, ничего, если я вернусь к тебе насовсем? — с надеждой спрашиваю я.