Мэри Бакстер - Огни юга

Два дня назад он привел ее в дом, и все это время у Шелби было отвратительное, просто ужасное настроение. Он несколько раз довел Анну Бет до слез. Впрочем, у нее глаза всегда на мокром месте. Да разве он виноват? Ведь это Руни ее привел. Никакая кретинка с острым языком и тугой задницей не сорвет его планы насчет будущего единственного сына. Он пока не знает, что ему суждено стать политическим деятелем.

Все, что необходимо Руни, – это пара сенсационных дел и много-много денег, и тогда ему открыт путь к вершине политической лестницы. Дела не проблема, был уверен Шелби, но денег маловато.

Он улыбнулся. Скоро они будут, и столько, сколько надо для продвижения Руни во власть, в сенат.

Шелби любил размышлять об этом, мечтать, прислушиваться к внутреннему голосу, обещавшему ему желанное.

Но что-то надо делать с этой Даной Бивенс, а это не просто. Во-первых, Руни сейчас думает не головой, а совсем другим местом – тем, что промеж ног, а во-вторых, Бивенс, конечно, белая шваль, но обертка хороша, ничего не скажешь.

Она без колебаний схватилась с ним и за это достойна восхищения. Фактически она выиграла первый раунд, а это кое-чего стоит. Она докопается до сути. Она умеет держаться, но ей недостает лоска, который необходим жене Руни Тримейна.

Шелби ухмыльнулся и сделал очередной глоток своего лечебного кофе. Техас. Он не поверил в эту историю, хотя сам не знал почему. Но это не важно. Она не та женщина, которая подойдет его сыну. Руни нужна жена с голубой виргинской кровью, как у него, чтобы их прекрасные дети продолжили славный род Тримейнов. А Дана Бивенс пускай возвращается в ту дыру, из которой выползла.

Над своим решением Шелби думал достаточно долго, а потом потянулся к телефону.

После седьмого гудка трубку сняли.

– Позвольте поговорить с Говардом.

– Он спит, – ответил раздраженный женский голос.

– Черт возьми, мне не важно, чем он занимается! Скажите, что это Шелби Тримейн.

На линии стало тихо. Потом в трубке раздалось:

– Простите, мистер Тримейн. Мэри Джейн не знала, кто это.

– Засунь свои извинения себе в штаны, – отрубил Шелби. – У меня есть работенка для тебя. Я хочу, чтобы ты выяснил все о женщине по имени Дана Бивенс. Она репортер из Ричмонда.

– Когда вам необходима информация?

Шелби посмотрел на часы.

– Два часа хватит?

– Вы серьезно?

– Да уж куда серьезнее, – холодно ответил Шелби.

– Сделаю все, что смогу, сэр.

Шелби швырнул трубку на рычаг и направился к бару смочить горло чем-нибудь покрепче.

Надо расслабиться, сказал он себе. Наверняка он получит ответ на свой вопрос не через два часа, а гораздо позднее.

Он оказался прав. Они с Анной Бет только закончили обед, когда Мэриан вошла в столовую.

– Вам звонят, сэр. Мистер Говард Донован на проводе.

Он бросил салфетку на стол.

– Я поговорю из кабинета.

Жена проводила его встревоженным взглядом.

– Не забудь, что мы идем…

– Не сейчас, Анна Бет!

В кабинете он взял трубку.

– Я слушаю.

Когда Говард Донован закончил свой рассказ, Шелби Тримейн от души выругался.

Он был уверен, что его надо запереть, как помешанного. Он не мог держаться от нее подальше, не мог справиться с собой. Она ему нужна. Когда она наклонилась и он увидел молочно-белые верхушки грудей, он потерял последние рычаги управления собой и своим телом.

Он хлопнул себя ладонью по лбу, желая вбить хоть какой-то разум в голову. Но поздно, слишком поздно.

Если и есть на свете женщина, с которой он не должен был заниматься любовью, так это Дана Бивенс. Дочь Виды Лу! Этот факт ошеломил его, и ночь жаркой страсти обернулась кошмарным пробуждением. Янси чувствовал себя совершенно больным. Как жаль! Похоже, его жизни суждено стать длинной вереницей сожалений. Он думал, что став доктором, обратит трагедию в триумф и в его жизни больше не будет места сожалению и раскаянию.

Он горько рассмеялся. Его выдуманный мир рухнул. Если Вида Лу узнает, что он спал с другой женщиной, даже не с ее дочерью, ее месть будет беспощадной. Она разрушит его независимо от того, во что ей это обойдется.

Янси не мог поверить, что судьба сыграла с ним такую шутку. Какого черта? Как он умудрился связаться с матерью и дочерью одновременно? И что теперь? С одной стороны, он под страхом смерти не должен к ней прикасаться. А с другой – он умрет без этого.

Он понимал, что должен оставить Дану в покое, только не знал, сможет ли. Каждый раз, видя ее, он не узнавал себя. Что это – слабость?

Он не мог не думать о том, как было бы здорово до конца жизни просыпаться каждое утро и видеть рядом с собой Дану, наблюдать, как растет ее живот, наполненный его детьми…

Господи, неужели нельзя выбросить все это из головы? Он хочет невозможного. Стоит ему открыть рот и признаться, кто он такой… Она никогда его не простит. Разве она не сказала, что если когда-нибудь найдет того парня, то заставит заплатить за все?

Но о чем он волнуется? Дана не докопается до правды, никто не видел его в ту ночь и не знает, что он натворил. Его волновало лишь одно – как бы Дана не столкнулась с матерью.

Мысль о том, что Вида Лу сотворила с собственной дочерью, была невыносима. Как бы ему хотелось заставить Виду Лу рассчитаться за то, что ее дружок сделал с Даной!

Дана изнасилована! Представив себе грязного извращенца, входящего к ней в комнату, разрывающего ее плоть… На мгновение гнев ослепил Янси настолько, что он потерял над собой контроль. Ударил кулаком по кухонному столу, швырнул сахарницу в угол. Она приземлилась с таким грохотом, словно на кухне что-то взорвалось.

Его охватила жажда мести, но он чувствовал, что не может ничего сделать. Он связан по рукам и ногам. Он не может быть для Даны рыцарем. Подумав об этом, Янси горько усмехнулся. Нет, он кто угодно, но только не рыцарь.

Дана должна сражаться сама, справиться с матерью своими силами. Если бы он даже попробовал вмешаться, она бы немедленно велела ему убираться подальше.

Черт, он понятия не имел, как она относится к тому, что произошло между ними той ночью! Наверное, винит себя за случившееся.

Янси покрылся холодным потом, хотя раннее утро было теплым. Не в силах больше сдерживаться, он достал газету, но вместо того, чтобы просмотреть заголовки, бросил ее и пошел в душ.

Даже там, под горячими струями воды, он не испытал никакого облегчения. Мучительные мысли не отступали. Он переключил воду с горячей на холодную и вздрогнул, осыпая себя проклятиями.

Разве не чувство вины является источником его навязчивых мыслей? Что это – связь на время, желание обладать ею до отъезда? Или нечто большее? Может, впервые в жизни он влюбился по-настоящему?