Марк Барроклифф - Подружка №44

К счастью, Элис была так же пьяна, как я сам, то есть очень сильно; это делало бессмысленными любые умствования. На определенной стадии опьянения нужно только сообщить о своем желании, больше ничего. И от того, как вы его сформулируете, согласие или несогласие абсолютно не зависит.

– Ага, и мне тоже, – сказала она, остановив на мне влажный, бессмысленный взгляд. У меня мелькнула мысль, не перейти ли к решительным действиям, но уверенности не было. В обычных обстоятельствах, памятуя о том, что «не попросишь – не получишь», я бы рискнул, но под орлиными взглядами Лидии у стойки бара и Джерарда у дверей уборной все же не решился. А потом Элис сама поцеловала меня. В губы.

Автор слов «поцелуй – всего лишь поцелуй»[5] слишком упрощенно подходил к делу. Сколько существует разновидностей поцелуя? Например, «вези меня домой, животное, и бери немедленно». Поцелуй Элис был не таков. Или вот еще: «отстань и засыпай спокойно». Тоже не похоже.

Еще есть оборонительный поцелуй «не лезь, если наелся луку» и «поцелуй тетушку», затем упреждающий поцелуй «погоди, подлец, вот доберемся домой», столь любимый теми, кто на вечеринках по часу дожидается пропавшего невесть куда спутника жизни. И, разумеется, «осторожно, я только что накрасила губы». Но поцелуй Элис все равно не напоминал ни один из вышеперечисленных.

Он был обольстителен и говорил: «Может, будет и что-нибудь еще, но не знаю, правильно ли мы поступаем, и я очень пьяна». Сомнения в нем было больше, чем в «обещании чего-то еще, я очень пьяна, но хочу тебя безумно», но меньше, чем в «не знаю, правильно ли мы поступаем, но ты мне нравишься, хоть тебе и придется подождать». По крайней мере, так я это понял. Надеюсь, надежда не настолько ослепила меня, чтобы истолковать в свою пользу следующее: «Я так напилась, что не понимаю, что делаю, и серьезно пересмотрю свою позицию, когда протрезвею». Поцелуй длился чуть дольше обычного дружеского прикосновения к губам, но не столько, чтобы считать его откровенным.

Через полсекунды все закончилось, но я с прискорбием вынужден отметить, что ощущение было… ну, огненное. Знаю, подобные сравнения уместны лишь в женских романах или в лирических рок-балладах, но что было, то было. Он обжег меня. По горлу прошел восхитительный ток, точно я проглотил что-то странное, очень острое. Элис улыбнулась, затягивая меня в океанские глубины своей прелести. Я чувствовал, как во мне и вокруг меня происходят некие перемены вселенского масштаба, словно весной на рассвете или осенью в сумерки.

Разное проплывало у меня перед глазами. Я увидел нас двоих с нашими детьми, сильными и умными, хоть и не такими сильными и умными, как я сам. Один из них будет очень одарен музыкально, потому что у меня к музыке способностей нет и я не чувствую угрозы в той области, где точно не смогу составить достойную конкуренцию. Другой получит какую-нибудь медаль за достижения в футболе и скажет: «Это целиком заслуга моего папы. Он столько помогал мне». Затем я увидел Элис в шестьдесят лет, по-прежнему красивую, с той же улыбкой океанской глубины. Она уговаривает меня заводить молодых подружек, говоря: «Разнообразие – соль жизни». У нас будет идеальный брак.

Лет в шестнадцать, приводя в дом своих девушек, я сразу же вел их к себе в комнату. Мама вечно спрашивала, что я там с ними делаю, а я отвечал – читаю стихи, во что ни она, ни я не верили. На самом деле я по четыре часа пытался снять с очередной девушки лифчик, что мне обычно не удавалось. Мама, однако, относилась к своим родительским обязанностям с предельной серьезностью, особенно к необходимости бдеть и надзирать. Поэтому каждые полчаса она врывалась ко мне с подносом наперевес, крича: «Кому чаю?» – как нью-йоркские полицейские кричат: «Стоять, умник!» Помню, она буквально вкатывалась в комнату кубарем, будто в кинокомедии, но на самом деле это вряд ли.

Так или иначе моя техника скоростного высвобождения из объятий была филигранно отточена именно тогда, в самом нежном возрасте. Поэтому, уголком глаза увидев Лидию, свою бывшую подружку, я отшатнулся от Элис, как от чумы.

Элис немного удивилась, но, кажется, все поняла правильно, когда заметила Лидию. И мне было приятно, что прилюдные нежности для нее такое же табу, как и для меня.

– Значит, в следующий четверг? – спросил я с надеждой.

– Да. Позвони, договоримся.

– Ладно, – кивнул я с бесстрастным лицом лас-вегасского шулера, заглядывающего в чужие карты.

Вернулся Джерард, и в уборную пошел я. Оказавшись один, несколько раз подпрыгнул перед зеркалом и пару раз крикнул: «Есть!» Затем совершил круг почета по комнате, раскинув руки, как воин-победитель над поверженным ниц противником, и издал громкий боевой клич.

– Вид у тебя довольный, – сказал чей-то голос. За моей спиной стоял незнакомый парень.

– А, это из-за футбола, – отозвался я. – Наши выиграли, вот и все.

Джерард тем временем занял мое место на диванчике. Это меня порадовало, ибо автоматически сняло проблему, на каком уровне близости быть с Элис до конца вечера. Сиди я по-прежнему с нею рядом, ломал бы голову, положить или не положить ладонь ей на колено, нормально ли закинуть руку на спинку дивана, прилично ли допустить, чтобы эта рука коснулась ее. А поскольку я теперь сидел напротив, вопросов вообще не возникало. Оставалась, правда, проблема прощального поцелуя – в щеку или в губы, вежливо или страстно, но это потом. От пива и губ Элис у меня кружилась голова. С пивом одна беда – от него пьянеешь, что не является единственной целью пития. Опьянение – путешествие, в котором время в пути важнее прибытия в пункт назначения. Поэтому я всегда отдаю предпочтение некрепким сортам.

Джерард, как я понял, опять рассуждал о реинкарнации.

– В ней все дело, если только на секунду задуматься, – вещал он.

– А если подумать чуть дольше, поймешь, что дело в другом, – вставил я.

– О чем тогда мы говорим? – спросил он. Его колено касалось колена Элис. Когда, было дело, я выиграл у Джерарда в шахматы, у него оставались слон и королева и он заранее торжествовал победу. Возможность мата я увидел всего за ход до того, как объявил его. Это же чувство я испытывал сейчас: супершпион, захваченный в плен злым гением, но знающий, что вот-вот сработают заложенные им бомбы. Давай, думал я, трогай ее за коленку. Сегодня вечером, друг мой, ты проиграл.

– Не знаю, просто, по-моему, интересно.

– Вот так у тебя всегда, Гарри, – сказал Джерард. Несчастный, он улыбался, явно очень довольный собой. Я поднимал чашу победителя, уже ощущал на губах сладость нектара, а он спрашивал, не надо ли мне еще сахару.

Лидия что-то пробормотала. Меня всегда поражала ее способность переходить от абсолютной трезвости к фазе сильного опьянения после каких-нибудь двух бокалов. В баре было уже битком, народ с трудом протискивался между столиками – обычная для Брикстона смесь спесивых модников и темных личностей, «голубых», притворяющихся натуралами, и натуралов, косящих под «голубых»; стайки гордых своей утонченностью девушек и гордых своей грубостью мальчиков с телевидения, и еще куча людей, которые ничего не заказывали, хотя, кажется, среди них затесался минимум один актер-неудачник, одетый артистически небрежно и с сигарой. Там всегда таких много.