Линда Холман - Шафрановые врата

После этих слов ужас и сильная душевная боль овладели мною снова, так что я даже прикрыла глаза рукой. Я вся дрожала, зубы чуть слышно стучали. Я знала, что мне придется задать вопрос, глубоко засевший в моей голове. И я не знала, выдержу ли, услышав ответ на него. Я убрала руку и посмотрела доктору в лицо.

— Могло ли это произойти по моей вине? — спросила я. — Это из-за того, что я плыла на корабле из Америки всю прошлую неделю? Или… я слишком много переживала последнее время. — Я судорожно выдохнула. — Возможно, я плохо питалась. У меня были проблемы со сном. Причина во мне? Это моя вина в том, что я потеряла ребенка?

— Мадемуазель, — произнес доктор уже более доброжелательным тоном. Он подошел ближе к кровати. — Иногда это просто особенности организма. Никогда нельзя быть уверенным… — Он похлопал меня по руке. — Но вы не должны казнить себя. Постарайтесь поспать. Мадам Буиссон, принесите еще одно одеяло и суп. Вы должны восстановить свои силы. И пожалуйста, как я уже говорил, если у вас опять возникнет боль или какие-то другие осложнения, вы должны пойти в больницу. Пообещайте, что сделаете это, мадемуазель!

Его неожиданная доброта ко мне — я не могла больше сдерживаться. Я закрыла лицо руками и зарыдала, раскачиваясь взад-вперед, а доктор и портье молча вышли из комнаты.

Следующие несколько часов я пыталась уснуть, но не смогла. Полненькая рыжеволосая девушка поставила на тумбочку миску с горячим супом, мельком взглянула на меня и быстро ушла. Мне стало холодно. Я натянула на себя еще одно одеяло, легла на спину и уставилась в потолок. Я снова положила руки на живот, затем посмотрела на белую штору, слегка колышущуюся утренним бризом.

Я думала о том, каким мог бы вырасти этот ребенок, и представляла его — или ее — с блестящими темными волосами, густыми и прямыми, как у Этьена. С таким же, как у него, высоким умным лбом и слегка обеспокоенным взглядом. С полными губами, как у моей матери. Если бы это была девочка, я бы назвала ее Камиллой или Эммануэль. А мальчика — Жан-Люком. Я бы вложила в маленькие пальчики кисточку для рисования. Я бы купила котенка. Мы бы вместе молились перед сном по-французски.

Я завороженно наблюдала, как поднимается и опускается штора. Я говорила себе, что, возможно, доктор прав. Возможно, мне следует вернуться на Юнипер-роуд — домой, где я была бы в безопасности. Остаться там навсегда? Я представила себя стоящей перед своим мольбертом, сгорбленной, с седыми волосами. Кожа на моих руках, сжимающих кисточку, стала по-старчески сморщенной, пальцы или бескровные, или опухшие. И я была одна.

Это все, что я видела: ребенок, которого больше не было, и пустота всей последующей жизни без Этьена. Без ребенка.

Я вытерла лицо рукавом ночной рубашки, поднялась и, медленно подойдя к окну, отдернула штору так, чтобы можно было видеть крыши Марселя. Раздавались крики играющих детей и где-то лаяла все та же собака. Я решилась на эту поездку, чтобы найти Этьена, а сейчас, когда нашего ребенка не стало, он был мне нужен больше, чем когда-либо.

Я посмотрела на крыши домов, затем вниз, на веревки с бельем, натянутые между высокими узкими зданиями. Я знала, что, даже если доберусь до Марракеша, нет гарантии, что я найду Этьена или хотя бы его сестру.

И все же сейчас я не могла вернуться. К тому времени как в комнате стало темно, я знала, что не смогу вернуться к прежней жизни, пока не завершу то, что начала, и не важно, каким будет результат.

Глава 17

После моей первой ночи в Марракеше, когда я спала беспокойно, несмотря на широкую мягкую кровать, пахнущую розами, я быстро оделась и сразу же пошла к регистрационной стойке.

Спросив у мсье Генри, нет ли — или не было ли — среди гостей гостиницы «Ла Пальмере» доктора Этьена Дювергера, я ощутила боль и поняла, что выкручиваю себе пальцы, и когда мсье Генри покачал головой, опустила руки.

— Вы уверены? — спросила я, и мсье Генри задержал на мне взгляд.

— Заверяю вас, мадемуазель, я здесь со времени открытия отеля, а это более пяти лет, и у меня хорошая память.

Я посмотрела на толстую регистрационную книгу.

— Это могло быть совсем недавно. Пожалуйста, не могли бы вы проверить? Может быть, еще кто-то работал на регистрации, когда… если он регистрировался или…

Мсье Генри закрыл большую книгу медленным уверенным движением, так что поток теплого воздуха дохнул мне в лицо.

— В этом нет необходимости. Я знаю наших клиентов, как я уже говорил вам, мадемуазель О'Шиа. Некоторые живут здесь на протяжении нескольких лет, предпочитая покой и роскошь отеля бюрократии при покупке дома во французском квартале.

Я не ответила.

— Требования к покупке земли или дома в Марокко очень старые и нелепые, — добавил он, а затем сказал, глядя на меня в упор: — Надеюсь, вы убедились, мадемуазель, в том, что доктор Этьен Дювергер никогда не останавливался здесь.

— Спасибо, — тихо сказала я и повернулась, чтобы уйти, но сразу же оглянулась на мсье Генри.

— А Манон Дювергер? — спросила я. — Я знаю, она живет в Марракеше, именно здесь, в Ла Виль Нувель. Вы ничего не знаете о ней?

И снова он покачал головой.

— Я не знаю ни одного Дювергера. Но…

— Да? — слишком пылко произнесла я, снова приближаясь к стойке.

— Попробуйте обратиться в Бюро статистики на Руи Арлес. У них есть список домовладельцев Марракеша.

Он достал из какого-то ящика маленькую сложенную брошюрку. Я не могла понять, почему он ни с того ни с сего решил помочь мне.

— Вот карта французского квартала; с ней вам будет проще найти дорогу.

— Спасибо, мсье Генри, — сказала я. — Я признательна вам за участие.

Он едва заметно, но с достоинством кивнул и начал заправлять чернилами ручку. На обратном пути я увидела на стене фойе серию акварелей. Мне не терпелось начать поиски, но все же я внимательно рассмотрела их, проходя мимо. Они были написаны разными французскими художниками, никого из них я не знала. Но некоторые смогли так передать особенный свет, что возникало ощущение реальной жизни Марокко. На нескольких картинах были изображены берберы в своих деревнях с глиняными домиками или кочевых палатках.

Я вспомнила Синего Человека, встреченного на писте.

Я шла по улице так быстро, что через несколько минут у меня заболели ноги и мне пришлось замедлить шаг. Но мне нужно было спешить и я не могла оставаться спокойной и идти как обычно.

Мой мозг тоже напряженно работал, но все же я замечала, что происходит вокруг меня. Надписи на всех витринах магазинов и на дорожных знаках были на французском языке, изредка с мелким арабским текстом внизу. Большинство неарабов на улицах были французами, которые, скорее всего, жили и работали в Ла Виль Нувель. Мужчины в костюмах и шляпах, с кейсами под мышками, целеустремленно спешили по улице. Французские женщины прогуливались под ручку, некоторые с сумками для покупок; на них были нарядные летние платья и туфли на высоком каблуке, а ко всему еще и шляпки и перчатки. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы заметить, что, когда какой-нибудь марокканец проходил мимо француза или француженки, он останавливался и приветствовал их.