Линда Холман - Шафрановые врата

Тогда миссис Барлоу обняла меня.

— Они всегда действуют осмотрительно, когда чего-то хотят, Сидония. — Она вздохнула, и я наклонилась к ней. — Ты так мало знаешь жизнь, моя девочка, — сказала она. — И мужчин. Я понимала, что одна проблема переросла в другую. Я понимала это, Сидония, но ты так скорбела по своему отцу, что я подумала: ну что ж, Нора, пусть девочка немного развеется.

Она отошла от меня.

— Но удовольствия не бывает без боли, Сидония. Нет удовольствия без боли, — повторила она. — И это так же естественно, как и морозы зимой.

За день до своего отъезда я зашла в сарай. Старая «Модел Ти» все еще находилась там, накрытая плотным брезентом. Я стянула его и провела рукой по капоту, но в салон не забралась. Я вспомнила, как отец сидел в ней и курил трубку. Я вспомнила маму, сидящую в кухне за столом перед швейной машинкой. Я вспомнила о том, каким тоном Этьен произнес «наш ребенок».

И тогда я снова натянула брезент на машину.

Я пошла к пруду, чтобы в последний раз взглянуть на него. Была первая неделя марта, день выдался теплый, повсюду слышалась капель. Лед посредине пруда стал тоньше, а у берега совсем растаял. Слабый ветерок поднимал на воде красивые маленькие гребни, которые, как тоненькие язычки, надвигались на землю. Свет переливался на воде, ощущался запах весны и свежести, и казалось, что это начало новой жизни.

Я положила руки на живот, еще совсем небольшой.

Глава 16

Мне пришлось остаться на ночь в Марселе: корабль в Танжер отплывал на следующий день ближе к вечеру. Я была совершенно измотана неделей плаванья из Нью-Йорка, хотя почти ничего не делала, только лежала на своей узкой кровати и дважды в день гуляла одна по палубе. В порту я безучастно смотрела, как грузят мои вещи в такси, а потом мы ехали по городу к отелю, который мне порекомендовали на корабле.

В отеле портье попросила меня назвать свое имя, я замялась, но потом сказала:

— Мадам Дювергер.

Я не планировала говорить это, и у меня не было причин лгать.

— На сколько дней?

— Только на сегодняшнюю ночь. Я пересаживаюсь на другой корабль, следующий до Танжера, завтра в конце дня.

Не знаю, почему я решила, что мне следует рассказывать о своих планах этой неулыбчивой и кажущейся суровой женщине. На значке, прикрепленном к ее блузке, было написано ее имя — мадам Буиссон. Она протянула руку.

— Вы хотите, чтобы я заплатила вперед?

Она покачала головой.

— Ваш паспорт, мадам. Паспорт будет у нас, пока вы не уедете.

Я нервно сглотнула.

— В этом нет необходимости, — сказала я.

— Таковы правила, — заявила она мне, все еще протягивая руку. — Ваш паспорт, — повторила она.

Я полезла в сумку и протянула ей документ — маленькую книжечку в красной обложке. Она открыла ее, посмотрела на мою фотографию. Выражение ее лица сразу же изменилось, как только она дошла до страницы с моим именем, датой рождения и семейным положением: «Сидония О'Шиа. 1 января 1900 г., Олбани, штат Нью-Йорк. Не замужем».

Даже если мадам Буиссон не могла читать по-английски, она увидела, что имя, которое я назвала, совсем не то, что значилось у меня в паспорте. И я была не мадам.

Она ничего не сказала, но повернулась и вышла с моим паспортом в маленькую комнату позади стола. Вернувшись, она протянула мне большой металлический ключ с кожаным ремешком.

— Комната 267, мадам, — сказала она, и я была благодарна ей, что последнее слово она произнесла без сарказма. — Мальчик скоро принесет ваши вещи.

— Мерси, — сказала я и, глубоко вдохнув, стала медленно подниматься по деревянным ступенькам на второй этаж.

Комната была маленькой, но чистой, с роскошной salle de bain[44]. Я присела на край кровати в ожидании своего багажа, намереваясь сразу же раздеться и приготовиться ко сну. У меня не было желания посмотреть Марсель. Доки были грязными, заваленными разным грузом, то тут то там в свободных позах сидели смуглые мужчины и исподтишка наблюдали за происходящим. По дороге в отель я видела много очень худых детей и осыпающиеся обветшалые развалины высоких зданий.

Так сложилось, что семья моей мамы переехала в Америку из Франции; в моих жилах текла французская кровь. Отец моего ребенка был родом из этой страны, значит, ребенок будет на три четверти французом.

Как только мои вещи поставили на полу возле шкафа, я достала свою ночную рубашку. Было только семь часов вечера, но у меня появилась незнакомая настойчивая боль в спине. Мне очень хотелось принять горячую ванну. Я со вздохом облегчения легла на одинарную жесткую кровать и, несмотря на боль в спине, почти сразу же заснула.

Ночью меня разбудило мое собственное тело. Теперь боль переместилась в живот, я сжалась еще больше, надеясь, что все это прекратится. Я подумала, что теплая ванна могла бы мне помочь, и медленно откинула одеяло, но как только я встала, поток жидкости полился по моим ногам. Я с ужасом смотрела на что-то мокрое и темное на моих лодыжках. Приложив руки к животу, я вошла в ванную и включила свет. При виде своей яркой крови мне стало плохо — не из-за этого зрелища, а потому что я поняла, что это означает.

— Нет! — крикнула я; в пустой ванной мой голос отразился эхом.

Я не могла выйти из комнаты и спуститься вниз, чтобы найти портье, из-за судорог и потоков крови. Кого я могла позвать?

— Этьен, — повторяла я уже тише, и мой голос снова и снова отражался от стен и потолка.

Казалось, ничего нельзя сделать, невозможно остановить истекание жизни из меня.

Я легла на жесткий кафельный пол ванной, подстелив полотенце, и подняла согнутые в коленях ноги. Я так рыдала, что ощущала пульс в голове. Мне очень хотелось пить, но у меня было недостаточно сил, чтобы дотянуться до крана.

Так я и лежала на полу, пока слабый утренний свет не упал на мое лицо, пробившись в окно и открытую дверь ванной комнаты. Я смотрела, как свет перемещается на кровать и стену. В запертую дверь тихо постучали, но я не отозвалась. Я не могла подняться, не могла закрыть глаза. Было такое чувство, что мое тело стало хрупкой скорлупой, а мой мозг был зажат в кулак и там пульсировал. В голове настойчиво звучала одна и та же фраза: «Твой ребенок мертв. Твой ребенок мертв».

Сквозь приоткрытое окно доносились крики, детские голоса и непрекращающийся лай собаки.

Снова постучали, и женский голос сказал:

— Мадам! Мадам! Я уберу в комнате.

Ручка задергалась. Я глубоко и судорожно вдохнула и поднесла руки к лицу. Мои щеки были влажными. Ручку уже не дергали.

Было больно двигаться; у меня болели суставы, словно я подхватила грипп. Покачиваясь, я все же смогла принять сидячее положение и посмотрела на окровавленные полотенца на полу возле меня.