Линн Мессина - Дизайн мечты

Часом спустя заявилась наша подруга, женщина-праздник. На щеках Ханны рдел яркий румянец, держалась она мило и оживленно и заверила, что все идет прекрасно, отказавшись, однако, сообщить подробности. Детали своего плана она хранила в секрете. Подруга заказала бокал красного вина и в ожидании заказа с многозначительной улыбкой ловко уклонялась от расспросов, засыпав меня вопросами о том, как прошел сегодняшний день. Это персональный способ Ханны оставаться таинственной, загадочной и ревниво охранять секретную информацию, которую еще не готова обнародовать. Замечу в скобках — нечастое явление.

Немного отступив от образа таинственной и загадочной особы, Ханна позволила нам угадывать. Мы получили по три попытки, но в нарушение правил следующие сорок пять минут предлагали самые изощренные планы освобождения «герцогини» из юридических силков. Ханна решительно отмела нашествие саранчи, сожравшей особняк заодно с угодьями, отмахнулась от идеи призрака, обитающего в замке с тринадцатого века и ненавидящего съемочные группы, и отвергла искажение пространственно-временного континуума, с корнем вырвавшего дом и пославшего его по воздуху на четыреста лет вперед, где миролюбивые марсиане приняли его за божество.

Ужин удался. Мы так увлеклись разговором, что на несколько часов я позабыла обо всем на свете. Когда мы вышли из ресторана на холодный воздух и отправились по домам, я уже не думала ни о плане Ханны, ни об отце, ни о выражении облегчения на лице Ника.

Глава 5

Утром я поднялась сонная и с головной болью, вызванной чрезмерным употреблением дешевого красного вина. Из постели выбиралась, мечтая о жареной домашней картошке и беконе. В кухне таких продуктов не водилось, поэтому я пришлепала к холодильнику, распахнула дверцу и задумчиво застыла, разглядывая содержимое полок.

Телефон зазвонил. Трубку сняла Ханна. Она отвечает на звонки, даже находясь в ванной, — оказывается, телефон «берет» и там.

Двери в моей квартире тонкие, и я услышала:

— Нет, нельзя, она уединилась.

Высмотрев свежий ломоть хлеба, я старалась предугадать реакцию своего организма на тост с маслом, когда снова зазвонил телефон.

— Извините, нет, она пребывает в уединении. Так повторилось несколько раз: пауза, телефонный звонок и разговор об уединении.

После третьего звонка во мне пробудился интерес. В замедленной реакции виновато похмелье: оно делает меня туповатой и безразличной к происходящему. Синапсы[40], знаете ли, барахлят с утра пораньше.

Взяв хлеб и масло, я захлопнула дверцу холодильника и выдержала секундную паузу, прежде чем позвать Ханну.

— Да? — отозвалась она из-за двери.

— Это я уединилась?

— Нет, насколько мне известно.

Я восприняла услышанное с облегчением. В принципе я ожидала такого ответа, ибо не припоминала каких-либо событий прошлого вечера, от которых хотелось бы спрятаться, но рада была услышать подтверждение со стороны. Пока хлеб поджаривался, телефон звонил дважды. Я доставала нож из ящичка со столовыми приборами, когда в голову пришла новая мысль.

— Ханна, — позвала я снова.

— Что?

— Это ты уединилась?

— Да, — ответила подруга, и шум фена лишил нас возможности общаться через дверь.

Я понесла тост с маслом в вылизанную до блеска гостиную — даже в уединении Ханна все аккуратно складывала и убирала в угол, — и опустилась на диван. Включив телевизор, я переключала каналы, пытаясь найти что-нибудь интересное, но сегодня меня ничто не могло увлечь. Похмелье не позволяло вслушиваться в интервью со всякими гуру учений «помоги себе сам» и запоминать, как приобрести дешевые авиабилеты. Я бездумно пялилась на экран, жуя тост и меланхолически гадая, когда отпустит ужасная головная боль.

Дверь ванной комнаты открылась через десять минут.

— Не могла бы ты найти мне таблетку ибупрофена? — спросила я, откидывая голову на спинку дивана и закрывая глаза. В утренних новостях обещали солнечный и холодный день, с пронизывающим ветром и максимальной температурой, обозначенной однозначными числами. «Дорогие телезрители, не забудьте теплый шарф». — Они в аптечке за зеркалом.

Через несколько секунд Ханна попросила вытянуть руку. Я подчинилась.

— Телефон замолчал, — сказала я, собираясь с силами. Скоро поднимусь и дотащусь до раковины. Через минуту смогу налить стакан воды и проглотить две таблетки.

— Я его отключила.

— О-о!

— Ты неважно выглядишь, — сказала Ханна, бодрая как огурчик. Вот уж чьи синапсы функционировали просто любо-дорого.

— Похмелье.

— Это из-за пятого бокала. Я выпила четыре и чувствую себя прекрасно, — сообщила Ханна как-то слишком оживленно для затворницы.

Тяжело вздохнув, я зажала ибупрофен в кулаке. Мне хотелось узнать, почему подруга «в уединении», но я была не в состоянии понять ответ, пока не отпустит боль. Я села прямо и открыла глаза. Ханна сидела рядом, с распухшими щеками и не виданным мною прежде двойным подбородком.

Лишь через секунду до меня дошло, что с подругой что-то не то. Веки опухли и набрякли после ночи разгула, и одурманенный алкоголем мозг с пьяной логикой не обнаружил в увиденном ничего странного: опухшие глаза — опухшие зрительные образы. Но нет, глаза такие трюки вытворять не способны. А Ханна — вполне.

Я закрыла глаза, не в силах видеть подругу с незнакомым обрюзгшим лицом — не потому, что она неожиданно приобрела комичный вид, просто я не сомневалась: объяснение будет длинным, пуганым и абсолютно безумным. Вот в чем заключался пресловутый план: каким-то образом отрастить на скулах несколько лишних фунтов плоти и так спастись от Джильды.

— Ты, наверное, думаешь…

Я шевельнула рукой:

— Нет.

— Но я хочу сказать…

Я снова заставила Ханну замолчать. В этот раз подруга подчинилась и молча ждала, пока я кое-как поднялась с дивана и поплелась к раковине. Наполнив стакан водой, я проглотила две таблетки и несколько раз глубоко вздохнула. Хотя лекарство еще не успело всосаться в кровь и разойтись по организму, мне стало легче от сознания, что помощь на подходе.

Я налила стакан апельсинового сока — тост успокоил желудок и сделал мысль о витаминах-углеводах вполне сносной — и встала в арке, отделявшей кухню от гостиной, рассматривая Ханну. Ее трудно было узнать. В парике с высветленными прядями, с голубыми тенями и пухлыми щеками подруга решительно ничем не напоминала себя. Передо мной был новый подвид человека — «ханнас затворникус».

— Я готова, — сказала я, подчиняясь неизбежному. Все равно деваться было некуда — в гостиной нет потайной двери, через которую я могла бы удрать. — Объясни, что происходит. Твой лимит — сто слов.