Отец на час. Работает спецназ - Лина Коваль

как юбку. - Такого хватит?

- Давай-ка. Хватит ему, - тут же завязываю. - Пойдемте уже. Там… ещё батя твой. Сейчас богу душу отдаст, так натерпелся.

- Я не пойду, - Побединский-младший останавливается как вкопанный и округляет глаза.

- Куда ты денешься? - смеюсь, похлопывая его по плечу. - За свои поступки надо отвечать, Лев. Пошли давай.

Вот Лев - да. Ему больше подходит.

Леон всё-таки как-то по-бабски вычурно.

- Он разорется на меня.

- Что есть, то есть, - морщусь, предвкушая концерт. - Но это лучше, чем сгнить здесь от заражения крови. Тебе укол нужен и рану зашить. Так что потерпишь, не сахарный.

На улицу выходим друг за другом.

Я - последний.

Сигарету закуриваю.

Можно расслабиться, нашли.

- Идет-плывет. Ни стыда, ни совести, - срывается пианист на сына. - Отец его по лесам, по полям должен бегать искать. Только о себе думаем, да?... А я репетицию пропустил, между прочим.

Леон равняется с отцом, обходит его и пытается устоять от резкого, обидного тычка в спину. Рыжий от этого пугливо смотрит по сторонам, Мелкий рыдать начинает, а нам их ещё по лесу тащить. Как бы вовсе не расклеились!

Пока папаша продолжает гундосить, а молодежь вялообразно хромает к лесу, выдуваю дым в серые облака.

- Завались, а?... - рявкаю, обгоняя. - Воспитатель хренов.

Смотрит зло, но совету внимает. Молчит громко.

И правильно.

- Я первый иду, - бодро опережаю беглецов и убиваю комара на шее. - Остальные за мной. Ты тоже не задерживайся, - грубовато обращаюсь к Леону. - Скоро дождь будет.

- Как вы это поняли, Владислав Алексеевич?... - задает вопрос в спину. Ещё и с таким пиететом.

Оборачиваюсь и смачно затягиваюсь воздухом, а потом и сигаретой.

- Пахнет дождем. Сам не чувствуешь?

- Нет, - на полном серьёзе принюхивается Леон снова и снова.

Парни переглядываются изумленно, а я качаю головой и отправляюсь дальше в путь.

- Погоду я с утра посмотрел.... по интернету.

Смеются хором и топают теперь бодрее.

- Совсем шуток не понимаете. Молодежь, ё-моё…

Глава 45. Влад

До машины добираемся сложно и долго. Все потому, что Льву реально тяжело идти. Он делает это стоически, превозмогая боль, но никак не показывая. Наверное, именно в этот момент я начинаю по-настоящему уважать пацана, окончательно убедившись, что он нормальный.

После небольшого дождя в воздухе стоит насыщенный аромат свежести, над нами раскинулись густые кроны деревьев, а сквозь листву пробиваются лучи августовского солнца. Если бы не ситуация, даже кайфанул бы от такой прогулки по лесу.

Жаль, что все неладно.

Поврежденная нога ближе к середине пути опухает, а из раны сочится не то кровь, не то серозная жидкость.

Приходится остановиться, чтобы обновить повязку.

Побединский начинает осознавать серьёзность случившегося и как-то враз стихает. Больше не ноет и не ругает сына, а даже снимает с себя майку, чтобы было на что сменить грязную скатерть.

Последние метров восемьсот не выдерживаю - подхватываю Льва на руки и несу к машине. Он стискивает зубы, шумно дышит, но не возражает. Замечаю, что трясется, видимо, у него начинает жар.

Оказавшись на заднем сиденье моего автомобиля, даже вежливо благодарит.

Как только появляется мобильная связь, сразу звоню Федерике, но телефон у нее выключен. Серега признается, что дамочка с самого утра укатила на работу.

Стискиваю зубы и обещаю надавать ей по заднице. Обязательно по голой. Чтоб и ей побольнее, и мне поприятнее.

Говорил же: слушайся Азиата.

Бабы, твою мать.

Дальше затягивает круговорот, поэтому обо всем забываю. Мы добираемся до лагеря, передаем сбежавших бойскаутов руководству, потом везем Льва в больницу. И здесь роль Побединского оказывается просто неоценимой, потому что он - отец.

Он отец, а я никто.

Так, мимокрокодил… пока.

На рану накладывают семь швов, врач выписывает рецепты на препараты и дает поручение медсестре поставить все необходимое. Хочется настоять, чтобы парень остался в больнице хотя бы на ночь, но он категорически отказывается.

Когда подъезжаем к дому, солнце уже клонится к закату. Машины Федерики на парковке нет.

Хмурюсь.

- Пойдем, сынок, - Побединский небрежно мне кивает, выходит из машины и открывает заднюю дверь.

Его автомобиль припаркован у забора.

- Ну, - поторапливает сына. - Поедем уже…

Я постукиваю по рулю, оборачиваюсь и внимательно разглядываю Льва, снова крепко сцепившего челюсти, как в больнице.

Он смотрит прямо перед собой.

А глаза постепенно увлажняются.…

Это кажется странным, потому что испытаний у парня сегодня была целая масса, но он ни разу не сдался и слез не показал.

Вспоминаю себя в шестнадцать-семнадцать. Дури было о-го-го и самоуверенности… если честно, хоть отбавляй. Молодость. Казалось, мне море по колено, а вот менять решения было стремно.

Люди вообще часто остаются где-то, потому что им страшно признать свою ошибку. Будто от этого она станет меньше или вовсе исчезнет.

- Он дома останется, - решаю за Льва, чтобы долго тут не рассиживаться. - Уезжай один.

- Что значит «дома останется»? Это что ещё за новости? - папаня хватает сына за локоть. - Пойдем, я сказал.

Лев вырывается и… горько всхлипывает. Лицо опускает.

- Блядь.… Николай… - рычу сквозь зубы, подаваясь вперед. Дать бы ему в бубен, так непедагогично получится. - Шел бы ты уже… репетировать. А он дома останется. Останешься ведь? - спрашиваю у пацана.

Он кивает и утирает слёзы запястьем. Поворачивается к отцу и признается:

- Я к маме хочу. Я... соскучился.

Пианист, кажется, теряет дар речи. Хмурится, будто ноты вспоминает.

- Соскучился?... Да пошли вы… - в итоге машет рукой и, прихрамывая, направляется к машине в одиночестве.

Лев тянется к двери.

- Пап… - зовет. - Ты только не обижайся... пожалуйста.

- Ай, иди ты…

Пианист садится в машину и резко газует. Уезжает.

Один.

- Покурим, - киваю, найдя заканчивающуюся пачку и поглядывая на Льва в зеркало. - Ты-то… Не куришь?

- Нет, - он уверенно мотает головой.

- Ну.... и правильно, - закуриваю и бросаю зажигалку в карман. - Правильно. Вредно это, - смачно выдыхаю дымовое облако в приоткрытое окно. - Сильно вредно...

- Почему он такой? - задумчиво спрашивает пацан.

- Ты про кого?

- Про папу.

- Я… не знаю.

- Иногда думаю - и зачем мне такой?

- Да кто его знает? В жизни так много вещей, которые на хрен никому не нужны: прыщи, расческа