Кэтрин Эллиот - Сожаления Рози Медоуз

Я тихо порадовалась. Все, что я готовила, можно было легко разогреть в микроволновке, а с искушением поэкспериментировать я боролась. Суфле из шпината и краба было бы объедением, если отведать его прямо из духовки в Фарлингсе, но к тому времени, как Боб и миссус его подогреют, стало бы похоже на грязную старую подметку. Да, работка была нелегкая, особенно с четырьмя детьми и двумя терьерами в бусах и солнечных очках под ногами. Но мне она была по душе, и Айво тоже многому учился, ведь рядом были другие дети. В основном он учился словам типа «долбаный». Понятия не имею, где они набрались такого, но есть подозрение, что от Марты; хотя должна признать, я еще не слышала, как она матерится. Я вообще не слышала, чтобы она говорила хоть что-то, кроме «угу… знаю» по телефону. Войдя на кухню сегодня утром, я застала ее за тем же занятием, предположительно с Гари. Я бросила на стол связку куропаток, которых раздобыла у местного егеря, и в двухтысячный раз задалась вопросом: с какой стати Джосс и Аннабел ее терпят? Как ни странно, дети ее, по-видимому, обожали и отзывались о ней с большой любовью, но я не могла отделаться от мысли…

– Нет! О нет! – вдруг завопила она в трубку. Я чуть не уронила свои тушки. Обернулась и увидела, как она рыдает у телефона. – Ох, бабуля, это невыносимо! Неужели опять, только не это!

Я пораженно смотрела, как она, захлебываясь рыданиями, бросила трубку и закрыла лицо руками. Минутку я потопталась на месте, потом подбежала к ней:

– Марта! Ради бога, что произошло? Что случилось?

Она по-прежнему рыдала, как будто у нее разрывалось сердце. Я робко обняла ее за плечи. Ее худенькое тельце подрагивало, но она не сопротивлялась мне, и я отвела ее в кресло. Это она из-за Гари. Да, точно, наверняка Гари виноват.

– Мой папа, – всхлипнула она срывающимся голосом. – У него рак. Он вроде вылечился, но бабушка говорит, что опять началось.

– О боже, Марта, я понятия не имела!

– Ему придется вернуться в больницу, но это его убьет!

Она рыдала, уткнувшись в стол; голова с торчащими волосами покоилась на руках. Я достала из холодильника бутылку вина. Взяла пару бокалов, села и разлила вино. Потом убедилась, что она наплакалась вдоволь и прекратила задыхаться, и подтолкнула к ней бокал.

– Возьми, – мягко проговорила я. – Выпей немного и расскажи мне все, ладно?

Она подняла голову и удивленно посмотрела на бокал. Потом подняла на меня заплаканные глаза, потянулась и сделала глоток. Зажгла сигарету дрожащей рукой. Глотнула еще вина, еще раз затянулась, и потом, постепенно, рывками, вся история выплыла наружу. Она рассказала, что ее мать умерла четыре года назад. Она получила эту работу, потому что ее отец работал здесь садовником. Потом ее отец внезапно слег, и она осталась единственным кормильцем; дома ей приходилось ухаживать за тремя маленькими детьми, и она страшно боялась, что, если потеряет работу, их отдадут в приют.

Они все боялись за отца, и ей приходилось приободрять младших, чтобы они не вешали нос и верили, что он не умрет, а сердце у нее все время уходило в пятки. Иногда ее лицо снова морщилось от рыданий, и она замолкала, чтобы перевести дыхание. Она рассказала мне, какую жуткую боль пережил ее отец. Как она сидела у его кровати, а он сжимал ее руку так, что кости хрустели, а его лицо дергалось в агонии. Сказала, что боится опять возвращаться в больницу и что отец без нее не может; все они без нее не могут. И наконец, призналась, как сильно, ужасно всем этим измучена.

– Я понимаю, что не очень-то стараюсь с этими детьми, – всхлипнула она, – но раньше я очень старалась, клянусь. Я люблю этих детишек, и они в порядке, правда, я позаботилась о том, чтобы у них все было в порядке, просто сейчас я совсем выбилась из сил. А сейчас, когда Джосс уехал и я живу в доме, я еще всю ночь на ногах с Тоби. Когда отец уезжает, у него начинаются ужасные кошмары, и, когда утром я начинаю работать, у меня никаких сил нет!

– Так, значит… погоди-ка… когда каждый день ты исчезаешь…

– Я еду к папе. После первой химиотерапии он совсем выдохся, совсем ослабел, и я готовлю ему обед, детям – полдник, проверяю, чтобы наш Дэмиен не прогуливал школу, и сижу немножко с папой. Читаю ему и прочее.

– О! – Я виновато вздрогнула. – А я думала, что ты со своим другом встречаешься!

– С другом?

– Ну, с Гари.

– Гари меня давно уже бросил, несколько месяцев. Сказал, что мы никогда не видимся, потому что я или здесь, или с папой. К тому же сейчас он связался с той шлюхой, Доун Пентерграст. Он не знает, что я в курсе, но в прошлую субботу я проходила мимо его дома и видела их на заднем сиденье его фургончика.

– О!

– Все равно он мне уже не нужен. После того, что он с кем-то он путался. Папа говорит, что даже взглянуть страшно на тех чучел, с кем он путался.

– А… Понятно.

Я посмотрела на темную головку с торчащими волосами, сигарету в дрожащей руке, темные круги под глазами. Боже мой. Я ошибалась на ее счет.

– Значит, Джосс и Аннабел обо всем знают? О том, как у тебя дела дома? – тихо спросила я.

– Да, поэтому Джосс и не выгоняет меня. Он хороший. Предан моему отцу. И я вовсе не никчемная, – разгневанно произнесла она. – Когда Китти умерла, я смотрела за близнецами, делала всю тяжелую работу, когда Джосс вообще ничего не соображал. Он целый год был развалиной, и я одна вырастила их, когда они приехали из послеродового отделения той больницы. Он так горевал по Китти, что стал как ребенок малый.

– О… значит, ты знала Китти? Ты работала здесь?

– Она наняла меня за несколько месяцев до смерти, только я не няней была – так, помогала ей. Но все получилось по-другому. Она была милая, – нежно проговорила Марта. – И Тоби любила. Никогда с ним не расставалась, прямо как вы со своим крохой, – она ласково взглянула на Айво. И улыбнулась. – Помню, одной рукой держит Тоби, а другой обдирает обои со стен или в саду что-то копает – и все делала сама. Старина Джосс тогда мало зарабатывал, не был знаменит, как сейчас, и домработница им была не по карману. Когда ее бабушка умерла, им досталась эта старая развалюха, а больше ее никто и не захотел. Они хотели все тут отремонтировать. Постепенно, конечно.

– Но… – Я оглянулась. – Они так ничего и не сделали, да?

– Нет, потому что она умерла и не успела добраться до отделки. Она сделала то, что глазу не видно: избавилась от сырости и гнили на балках. – Марта затянулась сигаретой. – И прихожую обставила. Сказала мне: «Марта, я начну со входа, чтобы произвести хорошее впечатление, а потом буду принимать там гостей и молиться, чтобы никто не зашел в туалет. Она как раз начала обдирать стены с парообработкой – она была размером с дом, когда носила близнецов – когда начались схватки, и она умерла. Вы думаете почему тут все обои оборваны до самой штукатурки?