Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

– Привет, – сказал он, положив свои книги на тумбочку.

– Привет.

Он снял пиджак, подошел к кровати. Усталый, хотя Пасхальные каникулы только что закончились. Я смотрела на его лицо и думала, что ничего теперь не знаю о его жизни. Не знаю, чем он занят. Почему так устает. Он тоже смотрел на меня, потом перевел взгляд на книгу у меня на коленях.

– Готовлюсь к экзамену, – объяснила я.

– Да? – спросил он, и я поняла, что он смотрит не на книгу, а на мои голые ноги.

– У тебя усталый вид. Хочешь кофе?

– Только что пил, спасибо.

Он считал естественным по дороге ко мне перехватить чашечку кофе. Может, это и правильно.

– У тебя трудная неделя? – спросила я.

– Нормальная, – ответил он. Положил руку мне на бедро и принялся легонько поглаживать его через тонкую ткань сорочки.

– Ладно, не хочешь говорить, не надо, – сказала я. – Ты пришел очень кстати. Расскажешь мне о Ницше.

– Ну да, за этим и шел. – Будто мне на самом деле прекрасно известно, зачем он здесь. Но, увы, до этой минуты я действительно не знала – или не решалась признаться в этом себе самой.

Ему же нужно от меня только одно.

Я чувствовала на своем бедре его сильную нетерпеливую руку и по сардоническому выражению лица видела, что он читает мои мысли.

Ему плевать, если мы вообще больше не будем разговаривать. Ему нужно только одно.

– Удобная квартира, – заметила я. – Всегда можно заскочить после занятий и быстренько поиметь удовольствие.

– А ты разве не для этого ее сняла?

Его рука по-хозяйски поползла вверх. Будто слова были сами по себе, а все остальное само по себе. И вдруг я с досадой почувствовала, что мое тело отвечает на его ласку.

– Отчасти, – покраснев, ответила я. – Но ты как-то нехорошо это сказал.

– Все, умолкаю. – Он наклонился и стал целовать меня в шею, в ухо.

– Ты, по-моему, и не собирался со мной разговаривать. – Я с удивлением заметила, что мой голос прерывается, а руки обнимают его и притягивают поближе.

Он ушел, а я еще долго лежала и думала, чем же это все кончится. Он как будто специально изгонял из наших отношений все, кроме постели. Сначала мне казалось, что это – естественный и неизбежный результат нашей ссоры. Мы оба еще сердились друг на друга и чувствовали себя неловко, и только в постели неловкость исчезала. Но потом я испугалась. Чем лучше я понимала, что происходит, тем меньше радости доставляла мне близость с ним. А радость, когда она была, лишь усиливала тревогу. Меня всегда немного смущала физиологическая реакция, которую вызывал во мне Дэвид; теперь же, осознав свою беспомощность перед собственными инстинктами, я впала в панику. Я сама себя презирала за то, что не могу ему отказать. Мне казалось, что, если я сейчас сумею удержать Дэвида, постепенно все наладится, будет как прежде, а может, и лучше. Но я не заблуждалась на свой счет: я знала, что не порву с ним, даже если никаких перемен к лучшему не произойдет. Я не могла порвать с Дэвидом, так же как не могла отказаться от своей мечты разбогатеть. Дэвид и богатство – в этом мне виделась цель жизни. И виделась слишком давно.

Мать продолжала мне звонить, но встретились мы только в мае. Она позвонила в пятницу и попросила пойти с ней к врачу. Ей не хотелось идти одной, а Берта Ландау слегла с радикулитом. Я думала отказаться, спросить, почему бы ей не сходить с отцом или с кем-нибудь из подруг. Сейчас я благодарю Бога за то, что согласилась, хотя толку от меня было немного.

Мы встретились у входа в клинику, а потом долго сидели в очереди в обшарпанной маленькой приемной; она болтала с женщинами, с которыми, должно быть, познакомилась за время беременности. Большинство из них были совсем молоденькие, но я с удивлением увидела двух пуэрториканок, больше похожих на бабушек. Они быстро говорили друг с другом по-испански и не обращали никакого внимания на окружающих.

Ждать пришлось больше часа. В приемной было душно, а я не успела пообедать, меня тошнило и сильно болела голова. Сигарета не помогла, я уже собиралась извиниться и выйти на улицу, но тут медсестра вызвала мать. Врач был на вид совсем молоденький и какой-то «ненастоящий»; он безо всякого смущения и, кажется, с искренним интересом задавал матери вопросы, смысла которых я в то время не понимала. Кровавые выделения, моча, шевелится ли ребенок в утробе. Нет, не шевелится. Когда мы выходили из кабинета, он ободряюще похлопал мать по спине, а меня попросил задержаться.

– Вы ее дочь?

Я кивнула, стараясь не отводить глаз. Мне казалось, он рассматривает меня как под микроскопом; но я могла и ошибаться, приписывая ему собственные малоприятные ощущения от ситуации в целом.

– Вы помогаете ей по дому?

– Я живу отдельно.

Он в нерешительности смотрел на меня.

– В чем дело? – спросила я.

– Ей противопоказан любой физический труд. Понимаете, любой. Я каждый раз говорю одно и то же, но с женщинами…

– Что-то не в порядке?

– И еще как. Она в неважной физической форме. Вполне может потерять ребенка, если не побережется. Почти наверняка не доносит.

Я изумленно уставилась на него, и он, наверное, подумал, что я притворяюсь.

– Что вас так удивляет? – спросил он неприязненно. – Вы же слышали наш разговор.

– Не с-с-совсем, – ответила я, заикаясь от смущения. – То есть, конечно, слышала, но я… не особенно разбираюсь в… – сделав неопределенный жест в сторону смотровой, – во всем этом, – виновато закончила я, злясь на него за то, что он поставил меня в дурацкое положение.

– Пойдите и запишитесь на вечерние занятия и прослушайте курс биологии, – язвительно посоветовал он.

А вы пойдите к черту!

Но я этого не сказала. Вышла из кабинета, пересекла приемную и оказалась у двери, где ждала мать. Мы вместе спустились по лестнице и вышли на улицу.

– Что он сказал, Руфи? Наверное, наговорил всякой чепухи?

– Сказал, что ты слишком много работаешь.

– Он славный мальчик, но что он понимает? Сам еще ребенок.

– Он врач и знает, что говорит. Давай, зайдем в кафе. Угощу тебя кофе с пирожными.

– Мне надо следить за весом.

Я посмотрела на нее. В коричневой юбке и широкой черной блузе, которая была ей велика, она казалась тоньше, чем раньше, и только живот слегка выдавался вперед.

– Могу поспорить, врач тебе этого не говорил.

– Я и сама знаю. Спроси кого хочешь; при беременности главное – не слишком набирать вес.

– Ничего, – сказала я, подталкивая ее к кафе, – пусть это будет на моей совести.

Мы заказали кофе и пирожные, и она начала рассказывать о том, какая прекрасная женщина Берта Ландау и как много работает отец, а она тут, как школьница, днем сидит в кафе… В конце концов мне удалось перевести разговор на домашние дела. Она уверяла, что не берется ни за какую тяжелую работу, но лгала не слишком убедительно. Я взяла с нее слово, что она наймет какую-нибудь женщину, которая будет приходить раз в неделю и делать всю тяжелую работу по дому. Сказала, что сама буду за это платить; она забеспокоилась, по средствам ли это мне, но я ответила, что зарабатываю достаточно, а вот если она никого не найдет, мне придется приходить самой, а время для меня дороже денег. Она наконец согласилась, но я не слишком ей верила. Она была из тех женщин, что не могут спокойно видеть соринку на полу, – им надо обязательно наклониться и поднять ее; судя по всему, беременность мало ее изменила. Прощаясь, я заставила ее пообещать, что в ближайшие дни она позвонит мне и сообщит, наняла она кого-нибудь или нет.