Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

– Не только она, – ответила я, вытирая липкие пальцы салфеткой. – Я недавно полдня пыталась втолковать Tee, что да как. Главным образом почему бессмысленно задавать такие вопросы. – Я сложила мусор в пакет и поставила его на пол, потом удобно устроилась на кровати, опершись спиной о стену. – Ведь, по сути, все эти вопросы и недоумения сводятся к одному: с чего это вдруг мальчишкам захотелось денег? Причем никто не требовал, чтобы они совершили какое-то ужасное злодеяние. Просто пришли какие-то дельцы и швырнули кучке нищих мальчишек денег больше, чем те видели за всю свою жизнь, и всего лишь за то, чтоб они проиграли несколько очков. Тея сказала, что все не так просто и я сама прекрасно это понимаю. Но, честно говоря, я не понимаю.

– Да? – сказал Дэвид, откидываясь назад на подушки. – А могла бы понять.

От неожиданности я не нашлась что сказать.

– Не то чтобы ты меня сильно этим удивила, но вообще-то могла бы.

– Что ты имеешь в виду? – как можно спокойнее спросила я.

Как будто я не знала, что услышу в ответ. Ведь знала же!

– Не думаю, что до разговора с тобой, – небрежно сказал Дэвид, – Тея не ведала о магической силе денег. И она права, что ты сильно упрощаешь ситуацию, сводя все только к деньгам. Правда, не могу сказать, делаешь ли ты это по недомыслию или вполне сознательно.

– Благодарю.

– Я, пожалуй, мог бы доказать, что люди, желающие знать «почему», – стихийные философы.

– Ну, в твоих способностях я не сомневаюсь.

– Видишь ли, Руфь, такие люди пытаются вникнуть в природу вещей, – с видимым удовольствием продолжал он. – Например, осмыслить социальное устройство общества. Понимаешь? Почему у кого-то есть деньги, у кого-то нет? И уж если они есть не у всех, то почему сплошь и рядом не у самых достойных? А раз так, значит, те, у кого они есть, неизбежно должны развращать остальных? И почему среди тех, остальных, одинаково неимущих, одни охотно поддаются, а другие сопротивляются?

– Ответ простой. Не все бедняки одинаково бедны.

– Не пойдет.

– Почему?

– Тот парень, который сообщил, что его пытаются подкупить, был совсем бедный.

– Значит, он – то исключение, которое лишь подтверждает правило.

– Если исключений слишком много, это уже не правило.

– Ох… тебя не переспоришь. Что тут скажешь?

– Попробуй сказать: «Ты прав, Дэвид».

– А ты только этого и ждешь, – упрямо проворчала я.

– Исключительно ради новизны ощущений.

Я соскользнула с кровати и принялась собирать разбросанные по комнате вещи.

– Ну, так не дождешься. Я считаю, что в большинстве случаев нечестность – от бедности. Я в этом убеждена и не откажусь от своего убеждения даже ради того, чтобы потешить твое самолюбие.

Почему так бьется сердце? Словно сейчас узнаю, выдержала экзамен или провалилась.

– Ты можешь сколько угодно приписывать мне то, чего я не говорил, Руфь, – нарочито медленно и лениво. – Только не надо считать, что я так же примитивно, убого мыслю, как ты.

От неожиданности я уставилась на него, открыв рот. Словно он дал мне пощечину. В его лице не было и намека на улыбку.

Извинись, Руфь. Извинись скорее. Сейчас он не шутит. Скажи, что ты сама все понимаешь, – конечно, все не так просто, беда лишь в том, что с ним, особенно когда речь заходит о деньгах, ты почему-то всегда должна оправдываться. Ты вынуждена все упрощать, притворяться дурочкой – иначе все станет так сложно, что не только говорить, даже подумать страшно.

Я взяла щетку и начала расчесывать волосы.

– Извини, Дэвид. Я, конечно, понимаю, что ты ужасно умный и образованный и вообще натура сложная. Простушке вроде меня трудно…

– Какого черта! – закричал он, в ярости спрыгнув с кровати. – Какого черта ты опять заводишь эту волынку? – Направился ко мне, сердито размахивая руками, словно отгонял дьявола. – Нет сил слушать, что ты несешь! Уж лучше б ты действительно была полной дурой!

– Это такой завуалированный комплимент? – За напускным спокойствием я пыталась скрыть охвативший меня ужас. Снова взяла отложенную было щетку. – Если да…

– Нет, черт побери, нет! – Он выхватил у меня щетку и резко отшвырнул ее. Та ударилась о стену и с громким стуком упала на пол. – Это не комплимент. Я тебя оскорбляю. Нет, ты сама себя оскорбляешь. Корчишь из себя тупицу. В жизни не видел, чтобы человек притворялся недоумком, лишь бы настоять на своем. В чем дело? У тебя же вроде голова на месте! Почему ты как огня боишься, что кто-то посягает на твои дурацкие вывихнутые убеждения? Будто другой человек! Стоит, хлопает глазами, как идиотка. Даже не идиотка. Деревенская дурочка, которая никак не может взять в толк, о чем звон. А черт, меня тошнит от всего этого. Надоело.

Я никогда не видела его в таком состоянии. Комната просто дрожит от его ярости. Я боюсь его, и одновременно его ярость и мой собственный страх меня возбуждают. Мне хочется его целовать, кусать, делать ему больно, но я опасаюсь, что он отшвырнет меня, как щетку, если я подойду. Он такой красивый в гневе – нет сил смотреть на него и не иметь возможности прикоснуться.

Я обошла его, подняла щетку, села на кровать. Он повернулся ко мне, но я на него не взглянула. И так знала, что он в бешенстве. Вытянула ноги и откинулась на подушки.

Иди ко мне, Дэвид. Не замыкайся в злобе.

Мне стало жарко. Я распахнула на груди халат, потерла шею. Наклонила голову, подула на разгоряченную кожу. Взглянула на Дэвида.

Я люблю на тебя смотреть, Руфь. Есть в твоем лице что-то такое… Ты мне нравилась еще до того, как у меня зашевелилось в штанах.

– Жаль, что тебя от меня тошнит, Дэвид.

Ненавидит меня. Презрительно усмехается в ответ на мои жалкие попытки соблазнить его. Как страшно. Я ведь только хотела поговорить с тобой о брате, Дэвид. Почему ты не хочешь говорить со мной о Мартине?

Я подняла руку со щеткой, но не успела прикоснуться ею к волосам, как он бросился на меня, прижал руку к подушке, вывернул запястье, и щетка выскользнула у меня из ладони; другой рукой он обхватил мою шею, плечи, пальцы сдавили лопатку; зубы впились в шею, и я беззвучно закричала от боли; он разжал зубы, распахнул халат у меня на груди и жадно, хищно приник к ней; рука выпустила мое онемевшее запястье, тоже добралась до груди и принялась ее немилосердно терзать – сосал, кусал, рвал ее, как голодный пес, дорвавшийся до кости; потом рука поползла вниз, отдернула полу халата, пальцы грубо проникли в меня, стараясь сделать мне больно, но ему все было мало, мало; он приподнялся, расстегнул брюки и с яростью, обжигая, разрывая, вонзился в меня; от боли и блаженства я чуть не потеряла сознание. Он нашел мои губы, всем ртом прижался к ним, я почувствовала его язык. Он заполнил меня всю, без остатка. Меня уже не было – был только он.