Кэти Хикман - Гарем

«Запоминай охотничьи хитрости, дочка», — говаривал отец. И первым уроком, как она поняла много лет спустя, был урок выживания.

Двенадцати лет от роду она впервые увидела, как в деревню пришли сборщики дани, посланные их владыками турками. Это были совсем не похожие на ее односельчан люди, они сидели на лошадях, украшенных сверкающей сбруей, их тюрбаны и шелковые халаты, даже седла их лошадей были такой красоты и так густо усеяны блестящими разноцветными камушками, что Сафие и ее брат чуть не задохнулись от изумления. Деревня, в которой они жили, Реци, была маленькой, и потому сбор дани — османы отбирали по одному мальчику из каждой семьи христиан, жившей на их земле, — был недолгим.

— Они заберут нашего Михала? — спросила девочка, окидывая брата безразличным взглядом.

— Михала? На что он им? У мальчика должны быть хоть мозги, если уж у него нет силы, чтобы служить нашему султану. — Голос отца звучал кисло. — К тому же они никогда не забирают единственного сына в семье.

Стоя впереди небольшой группы односельчан, провожавших караван, Сафие рассматривала пятерых оборванцев — самому старшему не было и десяти, а младшему едва исполнилось пять, — которых отобрали у родителей и теперь куда-то увозили. Семьи, вырастившие их, казались скорее обрадованными, чем удрученными таким поворотом судьбы. Когда караван тронулся с места, несколько молодых людей из деревни побежали рядом, громкими выкриками и барабанным боем прощаясь с уезжавшими. Другие взобрались на деревья и принялись бросать оттуда лепестки цветов к ногам лошадей. А сборщики дани в прощальном салюте разряжали в воздух свои мушкеты.

На все это неистовство бывших односельчан дети, головы которых были украшены гирляндами из луговых цветов и трав, смотрели уже отстраненно. Сафие они показались вдруг повзрослевшими, будто те несколько шагов по горной тропе, что они сделали, пролегли между ними и прошлой жизнью более широкой и глубокой пропастью, чем любое из горных ущелий.

Она потянула отца за рукав.

— Раз они не взяли Михала, скажи им, пусть возьмут меня.

— Тебя? — Отец расхохотался. — Но ты всего лишь девка. С чего им брать тебя?

Старик, стоявший позади них, вытирал слезы с щек, но глаза его смотрели бодро.

— Они теперь станут кул, невольниками у султана, — сказал он.

— Зачем говоришь такие слова? — вмешался кто-то рядом. — Наши сыны будут управлять султанскими землями. Они станут солдатами и янычарами…

— Пашами они станут, вот что!

— Мой внук наверняка будет следующим великим визирем.

Обмениваясь такими репликами, селяне расходились по домам. Сафие, оставшись в одиночестве, провожала глазами удаляющуюся вереницу повозок, что спускалась по тропе с горы, головы детей уже казались всего лишь маленькими темными точками. Острым серебряным блеском сверкнули на солнце стремена одного из всадников.

— Не беспокойся, дочка, понапрасну, — ухмыльнулся отец и ущипнул ее за щеку. — Девок берут к султану совсем для другого дела. А тебе мы совсем скоро подыщем мужа, может, даже на этих днях.

Муж! Слово это тяжелым острым камнем перевернулось в груди девочки.

— Сестра, слышала? Тебе уже нашли мужа.

Брат Михал укладывался рядом с ней на подстилку, которая служила матрацем для них обоих, и тянул сальный грязный войлок на свои костлявые плечи.

— Кто он?

— Тодор.

— Тодор? Друг отца?

— Ага. Он дает за тебя двадцать овец.

Девочка не усомнилась в том, что брат говорит правду. Они не дружили, но однобокое уродливое согласие всегда существовало между ними. Михалу с его сухой ногой никогда не стать охотником или бандитто, как другие мужчины Дукагинских гор, она знала это, но уважала брата за одну особенность, которой не могла не восхищаться, — способность подглядывать и подслушивать, оставаясь невидимым. Неприметный, он шнырял по деревне и ближайшим пастбищам и всегда был в курсе происходящего. Михала не обижало то явное предпочтение, которое отдавал отец его младшей сестре, а она часто находила интересными его рассказы.

Через трещину в стене Сафие легко могла различить темные силуэты деревенских домов на залитой лунным светом и погруженной в ночную тишину земле. Где-то далеко в горах послышался волчий вой.

Немного помолчав, она сказала:

— Этот Тодор, он же старый.

Ее собственный голос показался ей тонким-претонким.

— Но еще не разучился. — Михал поерзал, прижимаясь к ней своим тощим телом, чтобы согреться. — Будет лазить на тебя, как старый бык.

Сафие изо всей силы саданула брата локтем в грудь.

— Пошел вон от меня. Ты воняешь.

— А твой Тодор еще хуже воняет. — Михал снова хихикнул, в этот раз громче, и у него из носа вылетела желтая сопля, он стер ее краем подстилки. — Я сам слышал, как он хвастал, говорил: «Молодая жена хоть какого старика плясать заставит».

Девочка чувствовала гадкое дыхание брата на своей шее. Если мальчики воняют так отвратительно, то чего ждать от старика?

— Убирайся отсюда! — Она отодвинулась от него как можно дальше, захватив побольше войлока, чтобы укрыться. Помолчала, обдумывая услышанное, и продолжила небрежным тоном: — И вообще, ты наверняка врешь.

Но она знала, что это не так, Михал не соврал ни разу в жизни.

— И ты больше не будешь бегать в горы, потому что он тебя не пустит.

Услышав последнюю новость, девочка задохнулась от горя. Чувство всепоглощающего страха так сжало ей горло, что невозможно стало дышать. Потом с трудом выговорила:

— Отец не разрешит ему так делать.

— С чего ты взяла? — Михал опять помолчал, самую ядовитую новость он с удовольствием приберег напоследок: — Дура, ты что, не соображаешь? Он сам все это и придумал. А ты решила, что он с тобой всю жизнь цацкаться будет?

Сначала отец не поверил, что дочь осмелилась ослушаться его, потом избил ее, а когда выяснилось, что и это ни к чему не привело, запер в старом овечьем хлеву. Целых шесть дней Сафие не кормили, лишь раз в день приносили немного воды. В конце концов она так оголодала, что стала выковыривать мох и лишайники из проконопаченных ими стен и совать в рот. Потом она подолгу облизывала пальцы и высасывала черную грязь из-под ногтей. Хижина была настолько низкой, что девочка не могла в ней даже выпрямиться во весь рост, а от запаха собственной грязи ее начало рвать. Но она все равно не покорилась, хоть и сама удивлялась собственной отваге. А через несколько дней сообразила, что если очень хочешь чего-то, то можно и потерпеть.

— Лучше я умру, — кричала она, когда к ней пришли узнать, не решила ли она покориться, — чем соглашусь, чтобы меня, как овцу, продали этому старику.