Ольга Орлова - Стеклянная невеста

Все так необычно, странно. В церкви темновато, электрический свет выключен, только свечи едва разгоняют сумрак. И еще сводчатые потолки, тени от темных фигур старушек, обживших храм, стрельчатые узкие окошки, забранные толстыми решетками… Мне не видно было от входа лица Матвея, поэтому я стал по стеночке пробираться вглубь — ужасно мне хотелось увидеть, что он задумал? Мелькнула у меня одна мысль, которой верить не хотелось, но которая напрашивалась сама собой: глядя на тусклую позолоту риз на образах алтаря, на сами темные лики икон, я подумал, что Матвей собирается ограбить храм, а для этого проводит рекогносцировку объекта.

Мне помогло и то, что он, видимо, не предполагал, что за ним тоже могут наблюдать, поэтому не оглядывался на окружающих. В общем, я добрался до места, откуда мне стало видно его лицо. Вот так мы и стояли: он смотрел на алтарь, а я на него. И чем дольше я смотрел, тем больше убеждался, что все мои подозрения беспочвенны. Во взгляде его было столько мольбы, сколько можно наблюдать в глазах человека, объятого глубоким горем или страстным желанием. Он был весь напряжен, как струна, окаменел, словно превратился в изваяние, не видел ничего и не слышал, наверное, кроме тех слов, которые желала слышать его душа. Только губы что-то беззвучно шептали. Потом он вдруг резко повернулся и пошел к выходу. А через день-два все и произошло: похищение, исчезновения, потери.

— Что вы тут делаете?

Слова застигли нас врасплох, церковные своды медленно растаяли, Матвей, отвернувшись, ушел в свои дали, а я потянулась к незаметно подошедшему Графу, с радостью убеждаясь, что Катьки рядом с ним нет.

Не было ее и дальше, до самого конца этого выходного для всех нас дня, хотя и чувствовала я где-то поблизости ее жадный и ревнивый взгляд. Когда мы прибыли на Речной вокзал, было уже темно. Граф желал продолжить гулянье, но мне хотелось домой, в свою келью, которую я этим последним летом решила не покидать как можно дольше. Тем более что и моя Танька тоже задерживалась с выездом в родную Сибирь, и нам было вдвоем не скучно.

Глава 45

ДОМА

Граф на прощание поцеловал меня, смиренно не делая попыток задержать, что меня даже удивляло, учитывая его репутацию среди наших девчонок, о которой они только и говорили. Я все еще оглядывалась на мнение окружающих, не будучи уверена в собственном мнении о нем.

Он уехал. Глядя ему вслед, я подумала, что завтра надо будет взять со стоянки свою машину. С утра предстояло много дел. Прежде всего к одиннадцати часам надо было ехать в милицию. Я как-то уже втянулась в ночной образ жизни, так что для меня одиннадцать часов утра было еще довольно рано.

А дело было в том, что в пятницу позвонил Сергей Митрохин, следователь, который вел дело по убийству двух бизнесменов возле клуба «Русалка», и вновь попросил меня приехать. Повестку посылать он не стал, правильно решив, что я и без этой бумажной волокиты соглашусь приехать.

Я была у него всего раз, и мне казалось, дело либо закрыли, либо замяли, как это часто бывает, определив его в «глухари» или «висяки» — как кому нравится называть. Мягко увильнув от моих расспросов по поводу того, зачем меня вызывают, Сергей тем не менее и молчанием своим давал повод для разгула воображения: мол, все возможно, даже самое-самое. Однако, выполняя прежде задания редакций, я уже имела опыт общения с ребятами из милиции, особенно из так называемых «убойных отделов», и знала их манеру в общении с гражданскими лицами напускать на себя вид людей, приобщенных к высшему знанию. Это была своеобразная компенсация за то собачье положение, которое каждый из них имел в правоохранительной стае: слышала я — и не раз — какими лексическими «громами и молниями» исходили начальники, напутствуя своих грозных легавых «оперов». Так что я ничуть не обеспокоилась и даже с интересом ждала встречи с Сергеем.

Сразу домой идти не хотелось. Я немного сожалела, что сразу отпустила Графа, но сожаление мое было приятное. Сейчас почему-то особенно сильно пахли фиалки на клумбах вдоль аллеи. Темные громады наплывали в сизом небе, погода к вечеру стала портиться, но ночь была теплой, парной. Вдруг налетел порыв слепого ветра, кроны деревьев глухо зашумели поверху, и аллейные фонари замигали, словно ветки сигналили мне о надвигающейся грозе.

Вернувшись домой, я не увидела полоски света под дверью Танькиной комнаты и сразу прошла к себе. Мурка шмыгнула вслед за мной, сразу прыгнула на постель и стала с мурлыканием устраиваться на ночлег. С утра незакрытая рама окна была распахнута настежь, ветер надавил на меня, но сразу стих, когда дверь оказалась прикрытой. Закрывая окно, я посмотрела вниз, за железную кованую ограду, на цепочку уходящих вдаль фонарей. Высунулась из окна; мне показалось, что у проезжей части дороги блестит полированный бок мотоцикла. И верно, мотоцикл тут же взревел, хлопнул и быстро укатил. Я выбросила его из головы: слишком часто последнее время мне мерещились эти мотоциклы и мотоциклисты.

Из окна я посмотрела на ту часть здания, которую могла видеть. Непривычно мало было светящихся окон — почти все студенты и аспиранты разъехались на летние каникулы, лишь тут да там желтели редкие квадраты окон сквозь набухающую душную тьму. Вдруг вновь надавил ветер, и тотчас же фиолетово полыхнуло, где-то прокатился гром, ударили первые крупные капли дождя, и я поспешно затворила тяжелую раму. Выключив свет, села на широкий подоконник и, обхватив колени руками, стала смотреть, как грохочет и сотрясается за стеклом мрачное небо.

Я стала вспоминать события этого длинного выходного: реку, ресторан, Катьку, одиноких Шурочку и Петра Ивановича, нашу с ними беседу. Мысли мои невольно вновь обратились к Матвею. Рассказ Шурочки хотя и уточнил нечто в образе неведомого мне Матвея, ясности не принес. Так и не могла я понять, что заставляет окружающих меня людей превращать Матвея в какую-то знаковую фигуру, обособлять его от прочего уголовного сброда. И надо было что-то решать с Графом: не могли наши отношения, зависнув в неустойчивом равновесии, сохраняться такими и впредь. Да я и сама этого не желала. Только я чувствовала, что его страсть хоть начинает распалять и меня, однако вызывает во мне и протест, которому я и сама не была рада.

Все было ясно и понятно до тех пор, пока он не рассказал мне о Матвее. Что-то в его рассказе не сходилось, что-то было упущено или недоговорено. Тем не менее совершенно неожиданно для меня между нами стала расти и сгущаться пока еще зыбкая, но все более набиравшая вес и плоть загадочная фигура этого бандита, рассудок которого, по всей видимости, дал трещину под грузом памяти о собственном предательстве.