Паулина Симонс - Талли

— Тебе нравится Шейки? — спросил Робин.

— Что значит нравится? — сказала Талли. Можно подумать, у меня есть выбор. Ты что, хотел бы, чтобы я вообще ни с кем не дружила, кроме тебя?

Робин вздохнул и подвинулся, освобождая для нее место, а после натянул на обоих лоскутное одеяло.

— Можно подумать, Талли, что мои желания имеют какое-то значение, — грустно сказал он.

— Джек вернулся! — сияя от счастья, сообщила Шейки, когда они заступили в вечернюю смену.

Приближалось Рождество.

— Да? — удивилась Талли. — С чет это вдруг?

— О-о, — сказала Шейки, расчесывая волосы прямо посреди зала, — у него умер отец. И поэтому он вернулся! Это звучит как песня, правда?

Я ждала, когда Джек возвратится домой,

Джек вернулся, и снова буду ждать и мечтать,

чтоб забыл он покой и ходил сам не свой.

Распевая, она кружилась между пустыми столиками, ее светлая челка развевалась.

Талли некоторое время наблюдала за ней и, наконец, рассмеялась.

— Шейки, какая же ты врушка!

— Он правда вернулся, Талли, — серьезно сказала Шейки.

— Да нет, я не об этом. Чего же стоят все басни о том, будто это был всего лишь школьный роман?

Шейки пожала плечами и улыбнулась.

— Ты права. Это было чистейшее вранье.

— И потом, у него ведь умер отец, как ты можешь так радоваться? — укорила ее Талли.

— Ну и что? Кто-то же должен его подбодрить, верно? — ответила Шейки, сияя. — А уж взбодрить его я сумею! — Она хихикнула и подпрыгнула.

Глядя на нее, Талли не могла удержаться от смеха.

Она увидела Джека несколько дней спустя, когда он заехал за Шейки. У Шейки все столики были заняты, и Сильвия усадила его за столик Талли. Талли, подошла к нему, странно спокойная и холодная, и спросила:

— Что ты закажешь?

Он выглядел так же, как всегда. Даже лучше. Весь пропитанный солнцем, светловолосый и сильный. Но Талли трудно было на него смотреть, ее глаза вдруг стали как запотевшее стекло.

— Как поживаешь? — спросил он у Талли.

— Хорошо, прекрасно, лучше не бывает.

Она старалась не смотреть на него, а сердце разрывалось на части.

— Что ты закажешь? — повторила она, все так же холодно.

Он протянул руку и легонько дотронулся до ее пальцев.

— Мне очень жаль, Талли, — произнес он. — Правда. Очень жаль.

То же самое он сказал в день вручения дипломов об окончании средней школы. Разыскал ее, почти зажал в каком-то углу и сказал: «Мне очень жаль, Талли. Мне так жаль». И тогда, и сейчас, глядя в его серьезное внимательное лицо, она утратила дар речи.

— О-о-о-о-о-о, Джеки! — звонко крикнула Шейки, бросившись Джеку на шею, прижимаясь к нему всем телом, целуя его и не переставая смеяться. Джек похлопал ее по спине.

— Ладно, ладно, что это на тебя нашло?

Талли оставила их наедине и ушла к своим столикам. Она расставила, где не хватало, кетчуп, досыпала в солонки соли, а в сахарницы — сахара. И все время смотрела на свои трясущиеся руки, надеясь, что дрожь заметна только ей одной.

— Талли, тебя подвезти? — спросил Джек, собравшись уходить.

«Боже! Хоть бы он не знал моего имени», — подумала она.

— Ты, должно быть, шутишь! — сказала Шейки раньше, чем Талли успела ответить. — У нее у самой изумительная машина. Голубой камаро 1978 года. Она сама хоть кого подвезет.

Джек посмотрел на Талли таким пристальным и печальным взглядом, что ей захотелось ударить его по лицу. Дать ему затрещину или разрыдаться прямо перед ним и его девчонкой.

Еще через неделю Шейки после работы зашла к Талли в трейлер. Она села и разразилась слезами.

Талли закатила глаза. Медленно подошла к дивану и присела на краешек. Она хотела было обнять Шейки, но не смогла.

— В чем дело, Шейки? Он уехал?

Шейки, рыдая, кивнула.

— Собирается.

Талли потерла руки. Сжала и разжала кулаки.

— Я думала, он останется. Я думала, он мог бы и остаться, — жаловалась Шейки. — Но нет, он сказал, что должен ехать, должен вернуться. И сказал, что больше не хочет сюда приезжать.

Она продолжала плакать, а Талли молчала. Они сидели так очень долго, пока Талли не почувствовала, что для нее это уже чересчур, да, черт побери, чересчур! и тогда она сказала:

— Шейки, мне правда очень жаль, потому что ты мне нравишься, и я хотела бы быть тебе подругой, особенно сейчас, когда тебе это нужно, но как раз в этом я ничем не могу тебе помочь. Понимаешь?

Шейки вытерла глаза и посмотрела на Талли.

— Шейки, — продолжала Талли, похрустывая костяшками пальцев, — я могу прикрыть тебя перед Сильвией, я могу убрать за тебя столики и отвезти тебя домой. Я помогу тебе в чем угодно, но я не могу помочь тебе с этим. Просто не могу, пойми, пожалуйста.

Шейки молча смотрела на нее.

— Я бессильна! — воскликнула Талли, — Да, бессильна и беспомощна. — Она встала и вдруг неожиданно закричала: — Мне невыносимо видеть, как ты плачешь из-за этого! — Лицо Талли превратилось в маску боли, и Шейки, потрясенная, молча сидела на кровати. Талли прижала стиснутые кулаки к глазам и. прошептала: — Я не могу видеть, как ты плачешь из-за него.

Через некоторое время Талли отняла руки от лица.

— Пожалуйста, будь другом, больше не плачь в моем присутствии, ладно? Иначе я больше не смогу быть тебе подругой. Хорошо?

— Хорошо, хорошо, — быстро сказала Шейки, поднялась и подошла к Талли, — Хорошо, — повторила она и протянула руки, чтобы обнять Талли, но та отстранилась.

Уже стемнело, но Талли не боялась темноты. Когда Шейки ушла, она поехала в церковь Святого Марка, поставила машину у входа и пошла пешком. Калитка заскрипела — давно пора ее смазать. Бесшумно пройдя через задний двор, Талли остановилась около кованого железного стула, который принес сюда отец Маджет, когда обнаружил как-то Талли, лежащую на земле. «Бог не делает различия между живыми и мертвыми, дитя мое, — сказал он. — Он любит и тех, и других одинаково. Ты сейчас пребываешь среди живых, Натали Анна. И пока ты жива, ты не должна лежать среди мертвых, чтобы Господь по ошибке не принял тебя за одного из них».

«Едва жива, — думала Талли, убирая стул с дороги и ложась на холодную декабрьскую землю. — Едва жива», — думала она, лежа в пальто, шарфе и перчатках рядом с широким надгробием. Она тихо и нежно водила пальцами по холодному камню.

4

Одна, две, три, четыре минуты жуткого крика. Идущего изнутри, отвратительного, ужасающего. Линн Мандолини трясла Дженнифер, трясла Дженнифер и кричала. Талли плотно зажала уши ладонями. Пусть лучше у нее лопнут барабанные перепонки, только бы это прекратилось, прекратилось.