Темный покровитель - М. Джеймс

шанс на это. Поэтому он познакомил меня с Петром, думая, что мы будем хорошей парой. А когда он мне искренне понравился, он позволил нам продолжить ухаживания. И я влюбилась в него. — Я опускаю взгляд на свой остывающий латте. — Но я уже рассказывала обо всем этом раньше.

— Верно. — Розария смотрит на Анжелику, потом на меня, и у меня возникает четкое ощущение, что точно так же, как доны с тех пор говорили о Сальваторе, они говорят обо мне. Мне это не нравится. — Вот что было в этом для тебя. Даже для твоего отца, если его главной заботой было твое счастье. — В ее голосе мельчайший след горечи, я знаю, что ее отец работал над тем, чтобы найти для нее пару, и его не волновало, нравятся ли ей мужчины, которых он рассматривал. — Но что это дало Братве? Не Петру, а его отцу? А остальным?

— Прекращение всех войн. — Ответ приходит автоматически, но это не успокаивает выражение лиц Анжелики и Розарии. Даже Кристина вздохнула, как будто это не имеет для нее смысла.

— Мы не то, чтобы эксперты, — медленно произносит Анжелика. — Но я никогда не слышала, чтобы мой отец, или муж, или вообще кто-либо хотя бы намекнул, что Братва когда-либо действительно хотели мира. Насколько я знаю, они живут ради кровопролития. Они любят насилие. С чего бы им хотеть положить ему конец?

— Мой отец всегда говорил, что они животные. — Розария вздрогнула. — Я не хотела разрушать твое счастье, Джиа, но я так волновалась за тебя, когда ты сказала, что выходишь замуж за Петра. Я не могла представить, как все обернется.

Я чувствую, как напрягаюсь. Я не ожидала, что разговор пойдет именно так. Я думала, что все они будут в ужасе от того, что сделал Сальваторе, будут надеяться, что Петр спасет меня, будут так же сильно переживать за будущее моего, казалось бы, обреченного романа, как и я сама.

Но, похоже, они считают Петра и Братву врагами не меньше, чем Сальваторе.

— Я не говорю, что то, что сделал Сальваторе, было правильным. — Анжелика делает еще один глоток кофе. — Я была потрясена. Мы все были в шоке. Как я уже сказала, думаю, доны обсуждают варианты, если такое извращенное поведение продолжится. В конце концов, он стал доном только потому, что твой отец не оставил наследника. — Она говорит это без обиняков, но я снова чувствую, как в моем мозгу промелькнула оборонительная нотка, защищая Сальваторе.

— Он всегда был предан моему отцу, — напоминаю я ей. — Конечно, он должен был унаследовать, ведь мой отец отдал мою руку Петру, а у меня не было брата.

— Думаю, отчасти так оно и есть, — говорит Кристина. — Я тоже кое-что слышала, отец говорил за ужином и тому подобное. Все всегда считали, что твой отец выдаст тебя замуж в другую итальянскую семью, чтобы таким образом передать титул. А не отдаст его своей правой руке и не отправит тебя Братве. — Она делает паузу. — Думаю, они считают это странным изменением в его лояльности. Не похоже, чтобы его решение заключить этот договор обсуждалось за пределами его близкого круга. Но опять же… — Она пожимает плечами. — Я не знаю всего. Да и вообще многого не знаю. И ты говоришь, что он хотел сделать тебя счастливой.

— Он хотел, — мягко говорю я. — И посмотри, что произошло.

— И что произошло? — Анжелика нахмурилась. — Сальваторе выгнал русских и занял место Петра у алтаря, произнес клятву — мы все это видели. Но потом прием отменили. Мы все разошлись по домам. И после этого никто из нас ничего о тебе не слышал. Мы все искренне переживали.

Я не знаю, что сказать. Внезапно я не знаю, насколько сильно я хочу им рассказать. Если бы мы пили кофе через несколько дней после моей брачной ночи с Петром, я бы с восторгом рассказывала им о том, как все прошло, оправдало ли это мои ожидания, что нового я открыла для себя и как страстно он занимался со мной любовью. Мы с Анжеликой обменивались бы опытом, а Розария и Кристина цеплялись бы за каждое наше слово, представляя или страшась собственных брачных ночей, но все равно любопытствуя.

Но сейчас…

Я не знаю, хочу ли я рассказывать им о своей запутанной брачной ночи, о том удовольствии, которое Сальваторе подарил мне, но резко прекратил, как только увидел кровь на простынях. Я чувствую, как жар начинает ползти по моей шее при мысли о том, чтобы рассказать им о том, что произошло в комнате для тренировок. Мне стыдно, как-то неправильно признаваться, что Сальваторе заставил меня кончить в том же разговоре, где я говорила о том, как сильно хочу выйти замуж за Петра. Неловко признавать, что, хотя я почти все время его ненавижу, иногда я его тоже хочу. Что я одновременно и хочу, чтобы он лишил меня девственности, и не хочу, и что суровый, командующий мужчина, который стал моим опекуном, это не тот мускулистый, мужественный мужчина, который пришел в мою постель в брачную ночь.

Я не уверена, что хочу признать, что технически я все еще девственница, спустя несколько дней после свадьбы, или объяснять эту сложную ситуацию. Но когда я поднимаю глаза и вижу любопытные взгляды на лицах всех трех моих подруг, я не знаю, будет ли у меня такая возможность.

— Не думала, что ты будешь так стесняться этого! — Восклицает Розария. — После всего того времени, что ты провела, флиртуя с Петром и надеясь украдкой поцеловать его на свиданиях. Я думала, ты захочешь поделиться всеми подробностями.

Анжелика смотрит на меня более пристально.

— Он ведь не причинил тебе вреда? — Она хмурится, ее глаза сужаются. Я вижу проблеск сочувствия, смешанный с беспокойством на ее лице, и вспоминаю ее воспоминания о брачной ночи. Это было не очень приятно, это точно.

— Нет. — Я качаю головой. — Он не причинил мне вреда.

— Но это было нехорошо? — Кристина сочувственно щелкнула языком. — Он так страстно говорил об этом у алтаря, что я подумала, может, так и будет.

— Он… — Я облизнула губы, чувствуя себя неловко. Я не подумала о том, что буду чувствовать, признаваясь в этом своим подругам. — Еще нет.

Еще один взгляд, которым обмениваются все трое. Я чувствую, как пылают мои щеки.

— Он говорит, что женился на мне не потому, что хочет меня. Он говорит, что сделал это, чтобы защитить меня от Братвы, и ничего больше.

— Так что же произошло в вашу брачную ночь? — Анжелика нахмурилась. — Он