Симона Элькелес - Как разрушить летние каникулы (ЛП)

– Старик, – твердо проговорила я, контролируя свой голос. Сейчас я словно Анджелина Джоли, прямо как в том фильме, где она надирает задницу всем, кто перейдет ей дорогу, – я еще не начала устраивать сцен.

К нам подходит солдат с очень, очень большим автоматом. Он практически побрит наголо, и могу сказать, что взглянув на него, можно понять, что он нервно держит палец на курке. Замечательно. Моя жизнь кончена, я останусь в этой стране третьего мира до конца своих дней, которые, похоже, уже сочтены.

– Mah carrah5? – сказал на иврите солдат Рону. Для меня это звучит как "Макарена?" или "Убить Эми?".

– Ha'kol b'seder6, – отвечает Рон.

Никогда бы не подумала, что буду жалеть о том, что не знаю иврит. В школе я изучаю испанский.

Мое сердце все еще бьется, когда я спрашиваю:

– Что ты сказал? Что происходит? – я боюсь ответов, но стараюсь быть храброй, что бы потом рассказать Американским спецслужбам всю информацию, которую сумею добыть, прежде чем сбегу. Я уверена, Американское правительство захочет узнать, что здесь происходит.

– Ты не гражданка Израиля. Тебя не призовут в армию.

– Тогда что тебе сказал солдат?

– Он спросил, все ли у нас в порядке, я сказал, что все нормально. Не более того.

«Мило», – подумала я.

Лишь потому, что он сильно сжал мою руку, я последовала за ним обратно к пограничнику.

Все это время он говорит с сотрудницей на иврите, наверное, лишь для того, чтобы убедиться, что я его не понимаю. Он точно заключает сделку, чтобы продать меня в детское рабство. Хотя я считаю себя довольно продвинутой в текущей ситуации, но, по правде говоря, никогда не слышала, что в Израиле есть детское рабство.

Вскоре, она штампует мой паспорт (который мама подготовила для меня на случай чрезвычайных ситуаций год назад, а папочка согласился на это, думая, что она тайно планирует забрать меня на Ямайку или Багамы), и мы направились в зону выдачи багажа. Сделав двенадцать шагов, мы оказались там.

– Пойдем со мной, нужно взять тележку, – велит Рон.

– Здесь подожду, – я хочу, что бы он знал – я не выполняю отцовских приказов.

Он скрещивает руки на груди.

– Эми, после сцены, которую ты устроила, я не собираюсь играть в доверчивого отца.

– В игре "любящий отец" ты точно не преуспел, – слова сами слетают с языка, как будто кто–то другой заставляет меня все это сказать. – А какого же отца ты сможешь сыграть, Рон? Знаешь, я смогу понять только, когда увижу.

Чаще всего Рон не показывает свою злость, но, несмотря на то, что вместе мы мало проводили время, я с уверенностью могу сказать, что знаю, как изменяется интонация его голоса или как учащается его дыхание.

– Юная леди, не думай, что ты достаточно взрослая, чтобы избежать наказания.

Моя знаменитая усмешка уже наготове.

– Пойми, дорогой папочка, быть здесь с тобой уже достаточное наказание.

Обычно, я не такая грубая, это ненастоящая я, но мое негодование по отношению к Рону, неуверенность в его отеческой любви заставляют меня вести себя цинично. В половине случаев я даже ничего не знаю о нем. Думаю, обижая его, я даю ему повод не любить меня.

Его дыхание учащается.

– Жди. Здесь. И. Точка.

Он удаляется, но я просто не могу стоять здесь. Осматривая аэропорт, мой взгляд сфокусировался на предмете, устоять перед которым не могут большинство подростков. Автомат с кока–колой. (Здесь можно вставить музыкальное сопровождение арфы, потому что сейчас именно она играет у меня в голове). Словно в трансе я пробираюсь сквозь толпу. Кока–кола зовет меня:

– Эми, Эми, Эми. Я знаю, ты горячая и капризная. Эми, Эми, Эми. Я знаю, что ты вспотела, как отвратительная свинья. Эми, Эми, Эми. Я решу все твои проблемы.

Коснувшись автомата с кока–колой, я почувствовала прилив свежести. Я готова кинуть деньги в слот. Впервые за двадцать четыре часа я чувствую первые признаки улыбки. А потом я посмотрела на цену. Моя кока–зависимость влетит мне в копеечку.

У меня отвисает челюсть, а а губ слетает визг.

– Семь долларов и восемь центов? Это грабеж!

– Это цена в шекелях, – сказала с акцентом женщина с двумя детьми, обнимающими ее. – Семь шекелей и восемь агорот.

– Шекелей? Агорот? – У меня не было шекелей. Я уверена, что и агорот у меня не было. А может, она говорила про коз?!

У меня есть только американские доллары. Ищу знак, который указывает, что в аэропорту есть банк. Следую по указателям, направляясь к банку. Это на другом конце терминала. Если потороплюсь, Рон даже не заметит, что я уходила.

Прежде чем поменять деньги, нужно встать в очередь. Ну и, конечно же, передо мной куча народу. Мне нужно вернуться к месту выдачи багажа, но я не хочу потерять свое место в очереди. Если эти люди будут двигаться чуть–чуть быстрее, я смогу получить свои шекели и агороты для кока–колы в кратчайшие сроки.

Посмотрев на время, я спросила себя: как давно я жду? Десять минут? Двадцать? Так легко потерять счет времени.

Наконец–то, очередь доходит до меня. Я достаю двадцатку из бумажника и протягиваю ее сотруднику банка.

– Паспорт, – говорит он.

– Я просто хочу обменять деньги, – уточняю я.

– Я понимаю. Мне нужен номер Вашего паспорта для обмена.

– Он... у моего отца, – говорю я. Рон забрал его, чтобы я его не потеряла. – Вы не можете просто дать мне шекели без него?

– Нет. Следующий, – говорит он, протягивая мне назад мою двадцатку, и смотрит на позади стоящего клиента.

У меня отвисла челюсть. Я потратила столько времени на колу, которую даже не смогу получить. Невероятно!

Я возвращаюсь обратно к Рону, на место выдачи багажа. Он разговаривает с двумя солдатами и как только он взглянул на меня, моим первым желанием было убежать в противоположном направлении. Я не сделала ничего плохого. Да, он сказал мне оставаться на месте, но, клянусь, я думала, что на это уйдет не больше минуты.

Назовите это подростковой интуицией, но почему–то я не думаю, что Рон будет слушать мои объяснения. Что–то сказав офицерам, он намеренно медленно направился ко мне. Я думаю, он специально так медленно идет, потому что обдумывает все способы моего убийства и расчленения. Интересно, в школе коммандосов учат расчленению?

К тому времени, как Рон подошел ко мне, я была готова. Что–то похоже на "аррр" и "угх" вырывается из его рта, но затем он поворачивается к карусели выдачи багажа. Я замечаю, что наши сумки единственные оставшиеся. Он дергает их и бросает на телегу так, словно они весят два фунта.

Мой чемодан превышает лимит веса. Я знаю это, потому что ему пришлось доплатить более ста долларов, чтобы нас посадили на самолет с таким багажом. На заметку: Рон очень сильный.