После шторма - Лора Павлов

пожалуйста, поговори со мной. Я все объясню. Я не подпишу эти бумаги, пока мы не поговорим.

Ну… возможно, я изменила имя Уэса в контактах. Не претендую на звание самой зрелой личности на свете. Но мне нечего было ему сказать. Он пришел в нашу квартиру на пентхаусе сразу после того, как история попала в прессу, и застал меня за сборами. Я уезжала не из-за него, конечно. Моему отцу нужна была помощь.

Я не сбегала из дома — потому что это не я была той, кто предал. Это ему придётся съехать.

Он признался в измене. Сказал, что это ничего не значило. Что это просто секс.

Произнес это с таким тоном, будто пригласил ее на кофе или слегка пофлиртовал.

Хотя она была беременна от него. Господи.

Зачем он вообще пытается что-то вернуть?

Между нами ничего не осталось.

И давно уже не было.

Честно говоря, я злилась на себя не меньше, чем на него. Потому что позволила всему зайти так далеко. Конечно, мне было стыдно — особенно потому, что теперь об измене знал весь мир. И мои коллеги. И семья. И друзья.

И мама.

Но больше всего резал именно стыд. Полное отсутствие уважения к нашей общей истории. К дружбе, которая когда-то у нас была. Или хотя бы казалась настоящей.

Но больно от того, что он переспал с другой, мне не было. Не так, как должно было бы быть.

Мы так давно не были вместе, что я даже не помнила, когда в последний раз у нас был секс. Больше года. И что это говорит обо мне?

Почему я не ушла раньше?

Я же не такая.

Я готова вышвырнуть его из своей жизни.

А сегодня я просто хочу забыть всё это.

Завтра будет новый день.

2

Кейдж

— А почему мы не можем просто оставить Максин у нас? Она же все равно почти все время тут живет и любит нас, как свою семью. Правда, пап?

Вот ведь ребенок, а.

Если бы Грэйси не была так привязана к этой свинье, я бы давно высказал Лэнгли все, что о них думаю. Они уже несколько недель скидывают мне эту свинью на передержку. Сначала это был отпуск. Теперь у Джо Лэнгли какие-то проблемы со здоровьем, и его жена, Марта, вчера пришла ко мне в слезах и попросила снова приютить Максин на пару недель.

Опять.

Эта чертова свинья бывает у меня дома чаще, чем у них. У этих двоих, похоже, хронические беды.

Можешь хоть целую реку слез пролить — мне плевать.

Зачем пожилая пара вообще решила завести домашнего питомца весом под тридцать килограммов — уму непостижимо.

Но, конечно, Марта, бегающая за мной по клинике в слезах, — это плохо для бизнеса, так что я согласился снова взять Максин к себе.

А моя дочь… моя чертовски обаятельная, с золотым сердцем и глазками как шоколад, дочурка — влюблена в эту чертову хрюшку.

— Завести свинью, которая будет жить в доме, — это большая ответственность. Мы на это не подписывались, Лэнгли — да. Мы просто им помогаем, — объяснил я.

Быть родителем значило чаще выбирать дипломатичный путь, даже если очень не хотелось.

— Но мы же подписались, что Боб Соленосос будет с нами жить, да?

Боб, мать его, Соленосос.

До сих пор не понимаю, как меня угораздило согласиться на такое идиотское имя для собаки.

Клянусь, эта девочка — мое личное слабое место. Ее карие глаза, кудри, скачущие по плечам… как тут скажешь «нет»?

А я вообще-то никогда не страдал от излишней жалости или чувства вины. Если мне что-то не нравилось — я этого не делал. Все просто.

Пока в дело не вступала Грэйси.

— Верно. Мы действительно согласились, что Боб теперь часть семьи, — ответил я, ставя перед ней тарелку. Она заулыбалась и потерла руки, увидев спагетти с чесночным хлебом. Я был доволен: морковку и стручковый горошек, которые я дал ей пока готовил, она доела полностью.

Теперь я тот самый парень, который радуется, когда дочка ест овощи.

Я жил с астматичным псом по имени Боб Соленосос, который храпит так, что я по ночам просыпаюсь, с похотливой свиньёй Максин, которая норовит потереться о мою ногу при каждом удобном случае, и с самой милой первоклассницей на всей планете.

— Мне кажется, Боб Соленосос любит Максин, пап.

Бобу Соленососу было плевать на Максин. Дочка просто вечно все видит в розовом свете. Боб ее почти не замечал, потому что был ленивым засранцем и заботился только о том, чтобы ему чесали живот и давали лакомства. А Грэйси решила, что он просто играет с «гостьей».

Но это была не игра. А у меня в доме последние недели творился бардак полный. Только вот Грэйси расцветала в этом хаосе. Что это говорит о моём стиле воспитания?

С дивана раздался сиплый храп Боба — он лежал на спине, как король. Максин дремала в загончике, и я был благодарен за этот тихий ужин с дочкой.

Грэйси наматывала макароны на вилку и с удовольствием отправляла их в рот.

— Мммм, ты лучший повар на свете, пап. Пайпер сказала, что ей нравится кушать у нас дома.

Пайпер была лучшей подругой Грэйси. Ее родители — Колтон и Фара — были моими друзьями. Я точно знал, что Фара готовит дома трехразовые ужины — Колтон не раз об этом упоминал. Но, видимо, пятилеткам не нужны ни цыплята по-итальянски, ни курица в соусе дижон.

Им нужны простые спагетти, тако и сырные тосты — а с этим я справлялся на ура.

— Как прошел день в школе? Сегодня же у тебя был тест по правописанию?

— Ага. Я получила сто процентов. Но Престон неправильно написал слово «лимон». Миссис Клифтон отправила его в кабинет подумать о своем поведении.

— А как он его написал? — спросил я, потому что в последнее время всерьез увлекся детскими драмами в детсаду.

Мои будни состояли из безумных историй про животных и рассказов о том, что натворил этот мелкий засранец Престон. Стало любимой частью дня. У пацана на лбу написано, что он — ходячая проблема. Я иногда отводил Грэйси в класс сам, если успевал. И каждый раз Престон подходил ко мне, выпячивал грудь и смотрел, как будто между нами что-то было. Я таких узнаю сразу. У меня четыре брата и сестры. Мелкого черта на расстоянии чую.

Грэйси положила вилку и огляделась по сторонам, будто