Мой невыносимый телохранитель - Лина Манило

class="p1">— Да-да. Я понял… машина осталась далеко. Нет, никто не видел. Ты же знаешь, у меня все ходы записаны. Валеру не присылай, я сам подъеду.

Я делаю шаг в комнату, а Тимур резко разворачивается ко мне. Рука с чашкой замирает, во взгляде мелькает что-то, что мне никак не удаётся определить. Смятение? Боже, нет. Это же Каиров! Железный человек. Какая уж тут растерянность? Тогда что?

— Кхм… Я слушаю, конечно. Прости, птичка мимо окна пролетела, задумался. Да, никому не нужно знать. Остаться? Думаешь, разумная мысль? — снова длинная пауза, за которую Тимур успевает трижды пройтись взглядом по моему слабо прикрытому телу. — Ну, если ты так считаешь. Конечно, твоя дочь и её безопасность превыше всего. Отбой.

— Это был папа?! — вскрикиваю, позабыв о том, что стою практически голая перед мужчиной своей мечты.

Но нам с папой так и не удалось попрощаться, и сейчас я очень волнуюсь. Но Тимур игнорирует мой вопрос, словно у меня не голос, а жужжание мухи, летающей над ухом.

— В ванной есть халат, — замечает, слегка наклонив вбок голову.

Смотрит на меня так, что коленки трясутся, и на каждом миллиметре кожи — огненные метки. Клейма.

— Халат сложно было не заметить, — задираю подбородок, смотрю на Тимура с вызовом и завожу руки за спину. Сплетаю пальцы в замок, перекатываюсь с пальцев на носки и изо всех сил стараюсь не потерять зрительного контакта.

Пусть видит, какая я смелая.

— Но ты выбрала полотенце.

— Оно удобнее.

Тимур подносит чашку к губам, смотрит на меня, сощурив глаза до тонких щёлочек.

— Не провоцируй меня сделать то, о чём сама же потом и пожалеешь.

— Я ни о чём не пожалею.

— Элла, я не принц из девичьих грёз.

— Я знаю.

— Найди себе парнишку, который будет тебе песни под балконом петь, цветы дарить и вот этой всей чепухой заниматься. У меня нет на это ни времени, ни желания.

— Хотела бы, давно нашла, — с вызовом, решительно.

Только эта решимость у меня и осталась. А ещё страх — очень детский, отчаянный какой-то. Удушающий. За папу, за жизнь свою привычную, за то, что никогда-никогда самый лучший мужчина не полюбит меня. Не увидит во мне женщину.

Так много страха, и от него мурашки по коже. Хочется свернуться калачиком и долго-долго плакать, но такой роскоши сейчас себе позволить не могу. Не на ту напали! Элла Протасова так просто не сдаётся и не раскисает.

— Зря, что не нашла, — как приговор, с которым мне отчаянно не хочется мириться. — Придумала себе любовь и веришь в неё. Не надо, Элла, потом хуже будет.

— Спасибо за совет, Тимур Русланович, но я взрослая и сама разберусь, что мне делать и в кого влюбляться.

— Глупый маленький цветочек, — вздыхает и сжимает пальцами переносицу. — Иди, Элла… оденься. Твоя комната на втором этаже, первая справа.

С громким стуком Тимур ставит чашку на мойку и быстро выходит из комнаты.

3 глава

Даже спустя несколько минут в моих ушах стоит грохот. Надо же, псих какой! Чуть чашку на разбил. А она, между прочим, красивая, очень самому Тимуру подходящая: большая, глянцево-чёрная, без намёка на какие-то цветочки или вензельки.

— А посуду кто мыть будет? — кричу, чтоб не расплакаться. — Думаешь, рабынюшку себе нашёл?

Но в ответ стремительно растворяющийся в тишине дома звук шагов. Похоже, своим уходом Каиров дал понять, в каком месте он видел меня, приставучую муху, вместе с её любовью.

— Ну и вали. Сухарь!

И снова мой возглас остаётся без ответной реакции, а я со вздохом всё-таки мою проклятую чашку. Рассматриваю её, чистую, кручу в руках, словно на её угольных боках могут быть написаны хоть какие-то ответы.

Моргаю часто-часто, убираю чашку в сушку и упираюсь руками в край кухонного островка. Папа-папа, что же будет со всеми нами? Что ты наделал? Зачем тебе эта власть сдалась? Хорошо же жили.

Шмыгаю носом, мотаю головой и, оттолкнувшись от островка, подхожу к большому окну, за которым Тимур. Он стоит у разлапистого смотродинового куста и снова с кем-то общается по телефону. Рядом припаркована незнакомая мне иномарка — угольно-чёрная, внушительная, а Тимур, не прекращая разговора, машинально покручивает связку ключей на пальце.

Ну и катись. Уезжай и никогда больше не появляйся! И папе скажу, что сама справлюсь. Просто не буду высовываться, никуда не выйду из дома и никому не создам ни единой проблемы. Но пусть Тимура избавят от этой жуткой повинности — сторожить меня. Я же видела, как он отреагировал на папину просьбу. В его выражении лица было столько недовольства, обречённости, а в глазах — глухого раздражения…

Не нужно этого всего. Сама справлюсь. Даже если с голоду буду умирать, справлюсь.

Вспоминаю, что меня оставили без средств связи, отобрали то единственное, что сближало с внешним миром, с моей привычной жизнью. Тошно. Страшно. Словно в воду кинули и держат голову, чтобы не всплыла.

Тимур кладёт в рот сочную ягоду, а я сглатываю слюну. Чёрт, ну почему ты такой… красивый и холодный. Безразличный.

Сбрасываю с себя полотенце. Тимур всё равно не смотрит на меня — решает свои важные вопросы, — а мне становится невыносимо жарко. Душно. Тревожно. Я не для того разделась, чтобы соблазнить неприступную крепость. Просто так вышло.

Но именно в этот момент Каиров смотрит на меня. Прямо в глаза. Его рука с очередной красной ягодой замирает в воздухе, а лицо превращается в чёртову ледяную маску. Челюсти каменеют, и лишь кадык выразительно пару раз движется вверх-вниз.

Тимур просто смотрит, а мне мерещится, что его холодные пальцы снова на моей коже творят произвол.

Не знаю, откуда во мне берётся эта бесшабашность. Откуда вообще её в себе нахожу? Но я приближаюсь к стеклу, вглядываюсь в чёрные глаза, впивающиеся в мою кожу острыми иглами. Я знаю, что красивая — никогда в этом не сомневалась. А ещё у меня красивая грудь и прямо сейчас Тимур видит её.

Я целую стекло. Просто касаюсь его губами, оставляю на нём мутный след своего дыхания и губ. Жаль, мои губы не окрашены красным — был бы кадр из старого нуарного детектива: помада на стекле. Красотища! Но и так сгодится.

Подмигиваю, действуя скорее на каких-то глубинных инстинктах. Слушаю свой внутренний голос, хотя никогда раньше к