Марк Барроклифф - Подружка №44

– Это что за цыпочка? – спросил Джерарда Энди, и, клянусь, я услышал, как тот ответил: «Да так, трансвестит». На Энди, похоже, это произвело некоторое впечатление.

– Вот и катафалк, – сказала Лидия.

Катафалк, который я определил как наш, прошуршал по гравию и остановился перед нами. Я достал визитную карточку «Ко-оп» и поднял ее над головой. Первая погребальная контора, куда мы обратились, столь пылко расхваливала преимущества своего семейного предприятия, что я тут же выяснил, насколько они дороже остальных. Оказалось, почти в два раза по сравнению с «Ко-оп», которой, помимо погребальных контор, принадлежала еще сеть супермаркетов. У «Ко-оп» оказалось еще одно преимущество – отделения в Корнуолле и Лондоне, так что нам не пришлось платить за ночной прогон катафалка из самого Пензанса.

Рабочий увидел, как я размахиваю визиткой, и подошел.

– Мистер Чешир? – спросил он так негромко и сдержанно, что я задался вопросом: не дешевле ли нам стал бы гробовщик, который громко портит воздух и грубо шутит? Трудно, наверное, весь день профессионально соответствовать. Даже в машине на обратном пути не рассмеяться, хотя они, наверное, все-таки смеются.

В тот же миг я увидел, как из часовни выходит викарий. Он заранее попросил меня набросать несколько слов о Фарли, и я отпечатал их, сидя на работе. Элис болтала с Джерардом, что меня совсем не устраивало. Понравившаяся мне девушка проехала мимо нас в мини-фургоне с длинным патлатым парнем за рулем. Я переговорил с гробовщиком, отдал текст о Фарли викарию, и он попросил нас обождать минутку у входа, прежде чем вносить гроб. Элис старалась не рассмеяться над тем, что сказал ей Джерард, и все остальные тоже. Даже я чуть не прыснул, хотя глаза мои почему-то налились слезами.

Через пару минут викарий появился в дверях и пригласил нас внутрь. Мы с Джерардом вместе с могильщиками подставили плечи под гроб, Лидия взяла Рекса, и мы вошли. Я поразился, как легко нести Фарли, будто после смерти он стал бесплотным, но Джерард объяснил, что это из-за перераспределения веса.

– Снаряжен, обряжен и готов к похоронным процедурам, – сострил Энди.

Мы поставили гроб на ленту конвейера, уходящую в печь, и сели. Элис, увы, сразу оказалась между Энди и Лидией, поэтому торопиться занимать место было бессмысленно.

В зале не было никого, кроме меня, Джерарда, Лидии, Элис и Энди, и, полагаю, никто из нас не жаждал выслушивать всю службу целиком, но из уважения к викарию, к Фарли или к себе самим все остались. Подобными событиями принято заканчивать главу, они служат как бы виньеткой, рамкой, но мы не привыкли к завершенности, к важным датам и не любим их. Даже свадьбы, при всем изобилии на них взволнованных и доступных женщин, слегка угнетают меня своей торжественностью. В любом крупном событии присутствуют отголоски других, столь же крупных: первый день в колледже, последний день в колледже, двадцать первый день рождения, день первого разрыва с другом или подругой. Оглядываешься и удивляешься: «Неужели это было так давно? Неужели мне уже столько лет?» А похороны Фарли были в чем-то даже значительнее всего этого, и я, как ни стыдно признаваться, не хотел бы, каждый май вспоминая их, чувствовать, что старею. Дело, конечно, не только в этом, мне было искренне жаль Фарли, но разделенные с кем-либо переживания почему-то приводят меня в ужас. Страшно оглянуться назад и подумать: «Что нас до сих пор связывает – наши чувства или мы сами? Неужели мы так изменились?»

Викарий заставил нас пропеть гимн, что Энди исполнил очень неплохо, не снимая наушников. Мне вдруг захотелось, чтобы он оказался подальше в прошлом, где за подобное поведение сжигали на костре или хотя бы строго предупреждали. Джерард, убежденный атеист, разумеется, не пел. Лидия толкала его в бок, вращая глазами в сторону викария, но он так и не внял. Я его не виню. Чтобы подпевать нам, ему следовало сначала уверовать, а потом обратиться из иудаизма в христианство, что уже довольно много для одного теплого вечера. Не то чтобы все мы были набожнее Джерарда, просто для нас вера сводилась к правилам хорошего тона.

Викарий прочел что-то про Фарли по моему листку, причем прозвучало это вполне убедительно для того, кто его не знал при жизни. Натуры более чувствительные, чем мы, ужаснулись бы лицемерию, с которым неверующего Фарли предают земле по христианскому погребальному обряду, хотя лично я думаю, ему было бы все равно. Викарий запнулся на словах: «Он переспал со столькими женщинами, что по сравнению с ним Эррол Флинн – просто Франциск Ассизский», но это я написал специально для Элис, чтобы и думать забыла о Фарли. Естественно, лучше услышать такое от служителя церкви, чем от меня: его нельзя будет упрекнуть в пристрастности.

Викарий справился молодцом, ввернул даже пару слов о возможности прощения для каждого, о неизреченной милости божией, о том, что при жизни можно вообще не утруждать себя примерным поведением, если я правильно его понял. Подозреваю, правда, что, упирая на «таинственные» глубины божьей любви, любви, которая «выражается в понимании», и «совершенно неожиданные» (уверен, так он и сказал) решения, принимаемые в последний день, он кинул камешек в огород Фарли, ну да ладно.

Затем пришел мой черед говорить. Я поднялся с места, минут пять порассуждал на тему, каким интереснейшим человеком был Фарли (правда), как он был невероятно благороден (вранье; сам не знаю, почему такое сказал, должно быть, проникся духом события или просто хотел сделать приятное викарию); как мы все его любили (правдоподобно). Потом зачитал цитату из Уайльда, отметив, что Элис прослезилась. Это, как сказал бы викарий, порадовало мой взор.

Я сел, а викарий вернулся на кафедру. Однако Джерард, давно проявлявший признаки неудовольствия, с искаженным лицом человека, которому под вставную челюсть попал осколок рыбьей кости, как выяснилось, уже наслушался и насмотрелся досыта. Не успел викарий занять свое место, он одним прыжком преградил ему путь и завладел кафедрой с легкостью влезшего без очереди к стойке бара, жестом остановил опешившего служителя культа, повернулся к аудитории и вцепился в конторку обеими руками.

– Слушайте, – заявил он таким тоном, что я заволновался, не услышим ли мы слишком разговорных выражений, – насколько я понимаю, – извините, святой отец, – это все чушь собачья. Фарли был самовлюбленным типом, занятным лишь в малых дозах, и моральным уродом. Никакого прощения ему не светит, во-первых, потому, что он его не заслужил, и, во-вторых, что намного важнее…

Он подался вперед, перегнувшись через кафедру, и четко, раздельно произнес:

– Потому, что бога нет.

Викарий пожал плечами и развел ручками с видом: «Может, нет, а может, и есть».