Мейвис Чик - Любовник тетушки Маргарет

— Так тебе что-нибудь налить? — еще раз с нажимом спросила я. Нет, спасибо, она просто проходила мимо и встревожилась, увидев мужчину у моего порога.

— Мы здесь очень бдительно следим за безопасностью соседей, — многозначительно произнесла она.

Как-то мне все же удалось выпроводить их из дома. Но Верити не отставала, для меня даже не было бы неожиданностью, если бы она изъявила желание поехать с нами. Однако я твердо попрощалась с ней, не оставив шанса.

Но прежде чем окончательно удалиться, она обошла машину Оксфорда, весьма скромную на вид, и изучила ее с таким пристрастием, с каким, наверное, палеонтолог изучает окаменевшие экскременты динозавра.

— Гм-м… — промычала она. — «Рено», серебристо-серый, серии Эйч. — И медленно повторила цифры номерного знака. — Запоминающийся номер, — заметила Верити как бы невзначай, буравя Саймона глазами. Тот ответил ей невозмутимым взглядом, однако, принимая игру, согласился:

— Боюсь, вы правы.

Я нырнула в машину, решив, что для начала более чем достаточно. Хотя меня, честно говоря, куда больше волновало окончание. С Верити станется попросить у кого-нибудь лестницу, приставить к окну моей спальни и наблюдать за тем, что там происходит. Наверное, стоило поостеречься — даже если такое предложение последует — соглашаться на интимное окончание сегодняшней встречи у себя дома. Порой мне невольно хотелось, чтобы Верити вернулась к своему гнусному Марку, — только бы меня оставила в покое.

Я подарила ему маленькую книжечку рисунков Иниго Джонса, которую весьма кстати купила в тот день в Хауарде, и открытку с репродукцией «Тинтернского аббатства» Тернера.

— Я тронут, — сказал он.

— Правда, это не совсем то, что понадобится в никарагуанских джунглях.

— Буду хранить там ваши подарки как кусочек Англии.

— Уэльса, если иметь в виду Тинтерн. — Я не смогла удержаться от колкости. — Но по крайней мере «континент» назван правильно.

На этот раз беседа текла почти непринужденно, хотя, когда я попробовала чуть больше узнать об обстоятельствах его брака, Саймон тут же замкнулся. Очень вежливо, я бы даже сказала изящно, пресек все мои поползновения. То же и насчет вопроса: «Почему именно Никарагуа?» Что ж, имеет право, сказала я себе. Нечего совать нос в чужие дела. У нас ведь всего лишь договор на год, а не мечта о совместной жизни до гробовой доски. Значит, можно сидеть и наслаждаться легкостью отношений.

— А я никогда не была замужем, за что благодарю судьбу, — призналась я и пояснила: — Если учитывать соотношение между счастьем и несчастьем в браке.

— Значит, когда возникает желание, вы вот так просто выбираете себе любовника? Завидная прагматичность.

— Нет, что вы! Такое со мной впервые. По части «Одиноких сердец» я абсолютно невинна.

Он рассмеялся, но с явным раздражением:

— То есть я хотела сказать, что предприняла только одну попытку… — Но было слишком поздно. Меня самое покоробило от «романтической» двусмысленности собственных слов. При наших не устоявшихся еще отношениях они прозвучали как высказывание старого майора колониальной армии. — А вы?

— Вы — единственная, с кем мне захотелось встретиться. Понравилась ваша улыбка.

— А если бы я оказалась мегерой?

— Тогда я бы прибег к естественному отбору и включил вариант номер два из резерва.

У меня неприятно зашевелились волосы на затылке. Проклятый Дарвин. Я сосредоточилась на пенке своего капуччино, гоняя ее ложкой взад-вперед, — весьма успокаивающее занятие в подобных обстоятельствах. Как бы то ни было, но остаточное чувство собственницы продолжало точить меня как червь. Я не знала, как прозвучит мой голос, когда я снова заговорю, — наверное, это будет нечто среднее между шипением и кваканьем.

— Гм-м… — неопределенно промычала я, делая глоток.

— Тем не менее мы здесь, вместе. — Он поднял стакан. — Я тоже чувствую себя неуютно, потому что отчасти это напоминает торговлю скотом.

— Или покупку по каталогу, — подхватила я. — Причем нужно отдавать себе отчет, что люди, которые в нем зарегистрировались, имеют такие же жесткие требования, как и ты сам.

Он кивнул:

— Во всяком случае, на предстоящий год. — Он улыбнулся. Я тоже. — Пусть каждый из нас обретет то, что ищет. — Мы чокнулись и выпили. Волосы у меня на затылке немного улеглись.

Мы заказали еще капуччино, и я спросила, читал ли он когда-нибудь то, что писал о любовниках Овидий. Мой вопрос его немного озадачил. Если спрашиваешь людей, читали ли они римскую поэзию, они всегда оказываются застигнутыми врасплох. Никак не могу понять — почему. Ведь, когда барахтаешься, не в силах разобраться в собственных чувствах, такое утешение узнать, что две тысячи лет назад люди чувствовали то же и поступали точно так же, как мы.

— Он очень забавно описывает, как завлечь девушку, как ее удержать, что она скорее всего думает, как дарить подарки и чего ожидать в ответ…

— Звучит довольно цинично.

— Вовсе нет. Всего лишь предусмотрительно и честно. Он откровенно сказал то, что думал, в отличие от тех, кто притворяется. В своих эротических стихотворениях он дает массу советов, одновременно смешных и горьких. Ну, скажем, если ваш любовник женат, и вы обедаете с ним и его женой, когда нельзя ни прикоснуться друг к другу, ни говорить о любви, а вас сжигает страсть, то вы должны разработать систему знаков на языке тела. Например: если вспоминаешь о предыдущей ночи любви, прикоснись изящным пальчиком к своей розовой щечке. Если сердишься на возлюбленного, но не можешь сказать об этом вслух, дерни себя за мочку уха. Если хочешь избавиться от присутствия мужа, сложи молитвенно руки на столе, а сама незаметно подливай ему в бокал неразбавленного вина. И когда он забудется хмельным сном, твой возлюбленный сможет воспользоваться обстоятельствами…

Саймон с интересом слушал, склонившись ко мне поближе. Овидий всегда захватывает — он такой озорной.

— Неужели все это можно запомнить? А если ошибешься? К примеру, вместо того чтобы дернуть себя за ухо, молитвенно сложишь руки?

— На самом деле это совсем не важно. Вся суть — в игре.

— Вот как? — Он не сводил с меня взгляда.

— Да, именно так, — заверила я.

— И мы все поймем?

— Поймем.

Саймон откинулся назад, судя по всему, испытав облегчение, как и я.

— Что ж, в одном можно быть уверенным, — сказал он, когда принесли счет. — Пока вам не за что показывать мне, как вы дергаете себя за изящное розовое ушко.

Как устами Авроры Ли,[45] этой талантливой девочки-сироты с крепким пером, заметила мисс Браунинг, «внутри у нас бьются сердца — теплые, живые, щедрые, не скованные приличиями…» Что ж, она имела полное право это сказать, потому что, несмотря на известный мне непреложный медико-биологический факт, свидетельствующий, что сердце является средоточием чувств не более, чем, скажем, щиколотки, я готова была в тот момент поклясться, что оно, несомненно, ведет себя так, будто таковым средоточием является. Мое, во всяком случае, гулко торкнулось в ребра. Собственные пальцы показались мне почти идеально изящными, а что касается щечек, я ничуть не сомневалась, что в эту минуту они пылали багровым, как на картинах Ауэрбаха, пламенем.