Джин Флей - Чудачка, стоящая внимания

– Любите, любите, успокойтесь.

Веселье мое пропало, и вообще все ни к черту. Многое бы я сейчас отдала, чтобы разговора этого никогда не существовало. Я чувствовала себя, как будто разделась перед ним догола и буду вечно теперь бродить в таком неприглядном виде, и ничего мне не поможет.

Я с трудом высидела обед, молча, глядя в свою тарелку. На озеро уже не пошла, а скрылась в мастерской.

Я загрунтовала один холст, потом второй, на третьем дверь отворилась и появился Корсан. Я хотела его не заметить, но разве можно это сделать, когда он стоит прямо перед тобой за холстом и насмешливо щурится. Я не выдержала и спросила:

– Что вам?

– Жду, пока вы обратите на меня внимание.

– Ну обратила, дальше что?

– Дальше, вы, кажется, хотели, чтобы я рассказал о старике Шоне?

– Теперь не хочу.

– А я все-таки оставлю историю, но не его, а другую. Может быть, вы передумаете.

Онположил свернутые трубочкой листы на стол и ушел, не оглядываясь.

Я не сдвинулась с места и запретила себе смотреть в ту сторону. Догрунтовала холст, тщательно вытерла кисти, руки, все сложила, не спеша подошла, выждала сколько-то и (пропади все пропадом!) взяла.

История была жестокая до какой-то ярости и захватывающая. Я прочитала ее на одном дыхании, после чего долгое время сидела в тяжком оцепенении. В мастерской было тепло, но мне стало зябко и захотелось выглянуть в окно и убедиться, что все на месте: деревья, небо, цветы, и так же беззаботно и благополучно суетится птица на зеленой ветке.

Боже мой! Какой ад он носит в душе! Мне нужно его увидеть!

Я не знала зачем, но выскочила из мастерской и побежала к нему, но его не было. Жорж сказал, что видел, как он седлал вороного. Я сбежала вниз, прошла всю главную аллею, часть дороги, но бесполезно, даже пыль уже осела.

Я свернула к пруду. Вода всегда меня выручала. Надо только сесть поудобней, ноги поджать и затаиться, слиться со старым стволом, и тогда что-то в тебе открывается и начинает казаться, что ты уже здесь тысячу лет и все эти кусты и деревья хорошо знакомы и сродни, и понятна их тайная жизнь, шелест листьев, и гомон птиц, и рябь, пробегающая по поверхности, и медленный танец стрекоз, и все это было и будет и останется неизменным и прекрасным, и ничто не в силах изменить и разрушить этот естественный ход вещей, эту гармонию. И беды мои отступали, душа успокаивалась, и казалось, что я обязательно вернусь домой, увижу Стива и Майка и мы заживем прежней счастливой жизнью. Надо только потерпеть. Я не знала, как все разрешится, но во мне крепла смутная надежда.

Но, увы, надо идти, возвращаться. Вон уже солнце куда закатилось.

На дороге меня нагнал Корсан на вороном и усадил перед собой. Он молчал, и мне не хотелось говорить.

И за ужином, и потом мы не проронили ни слова, потому что они были неуместны и не нужны, только у двери моей комнаты он внезапно потребовал:

– Поцелуй меня!

И я поцеловала. А ужаснулась уже потом – у себя.

Боже мой! Что я наделала?! Зачем?! Все пропало! Я преступница, я предала Стива! Все пропало, проносилось у меня в мозгу.

В изнеможении я присела и повалилась на постель. Недоумение и отвращение, испытываемые к самой себе, доходили до какого-то исступления. Плакала я долго и отчаянно, пока в голове не забрезжила простая, спасительная мысль: «Но почему я так плачу? Почему все пропало? Я же люблю Стива! А поцелуй – это же так, какое-то минутное помрачение из-за его требовательных, неотступных глаз, которым я подчинилась, и из-за впечатления от его рассказа и настроения, и больше ничего, ровным счетом ничего, он мне совсем безразличен и ничего не значит».

Потом я подготовила целую речь, которую завтра скажу ему, и только после этого заснула.

Утром я разом все вспомнила, вспыхнула от стыда и заторопилась. Надо немедленно с ним объясниться! Боже! Что он теперь думает про меня!

Я влетела к нему в убийственном смущении и испуге. Видит бог, я не знала, чего боялась, но тем не менее это так, я едва владела собой и поэтому в отчаянии сразу выпалила:

– Я вас больше не буду целовать! Я люблю Стива!

И все! Дальше я ничего не могла произнести, еще немного, и я попросту грохнулась бы в обморок, если бы не Корсан. Он подошел, взял мои ледяные руки и улыбнулся, но совсем не так, как обычно, а по-доброму, и глаза у него были другие, совсем не колючие, а какие-то незнакомые.

– Отчего вы так всполошились, милая леди? Продолжайте любить его и дальше. Что же касается ваших поцелуев, то я теперь не буду требовать их у вас, это слишком сильно выбивает вас из колеи, вы потом врываетесь ко мне в спальню насмерть перепуганная, еле одетая и ни свет ни заря. Ну? Вы успокоились немного?

Я, судорожно вздохнув, кивнула и высвободила свои руки.

– Вы прочитали мой рассказ?

Я опять кивнула.

– И как он вам?

– Он потрясающий и слишком жестокий.

– Как жизнь.

– Но с таким грузом невозможно жить.

– Я его написал пять лет назад, теперь все это в прошлом, время – самый лучший лекарь.

Какое-то время после этого мы молчали, пока до меня дошло, что это странно и, наверно, неприлично вот так стоять, смотреть друг на друга и ничего не говорить. И я в замешательстве спросила:

– Ну, я пойду?

Он кивнул, и пока я шла, я чувствовала, что он стоит и смотрит мне вслед.

Вернулась я к себе в лучшем состоянии, но еще неспокойная и в разброде. Только к полудню я уговорила себя, что все нормально, да и Корсан это подтвердил: за обедом он был как всегда и ехидно подтрунивал над моим зверским аппетитом: еще бы, одни волнения, и ни крошки со вчерашнего вечера.

ГЛАВА 34. СОКРОВИЩА ЧЕРДАКА

Билли, казалось, не заметил мое суточное отсутствие, он так же был великолепен и грозен и наносил большой урон проходящим мимо караванам судов, невзирая на их флаги, пушки и заячью прыть. Дел было много, еле управились и на чтение с математикой времени не осталось, да я и не заикалась, понимая, что такому блестящему капитану заниматься этим вовсе не пристало, и коли взбрела в голову такая вздорная идея, то надобно прибегнуть к хитрости и тонкой дипломатии, а и возможно, даже на лесть не поскупиться, хотя это противу всех правил педагогики. Кое-какие наметки у меня уже появились: потребуются карта и сундук.

Если бы не ужин, карта была бы готова, осталось чуть-чуть подрисовать.

За ужином я болтала без умолку, несла всякую околесицу, в которую втянула Корсана, потому что стала опасаться длинных пауз, и договорилась до того, что предложила сыграть в шахматы. Он рассмеялся, но согласился. И все остальное время мы с умными лицами и без лишних эмоций следили за ферзевыми флангами, прорывом королевской пешки и проигрывали в мозгу возможные последствия атаки слоном. Все-таки леди Джейн научила меня кое-чему, и сдаваться сразу я не собиралась, а даже при случае способна наделать неприятностей.