Светлана Полякова - Белый кот

— Нет, — упрямо возразила она. — Именно что слаб.

— Женя, что ты называешь слабостью?

Она посмотрела на него удивленно, потом тихо рассмеялась:

— Никак не могу привыкнуть к тому, что мы с тобой… общаемся. Да еще говорим друг другу «ты», и от этого, наверное, создается ощущение, что мы знакомы сто лет. Странно… — Немного помолчав, она продолжила: — О слабости… Наверное, это когда человек вдруг понимает, что не может справиться даже с маленькими проблемами сам.

— Чаще всего это случается со многими людьми, — засмеялся он.

— Проблемы кажутся громадными, огромными, и даже представить себе не можешь, каким образом можно с ними управиться… И даже думать о них не хочется. Поэтому я убежала к тебе. Наверное, это тоже проявление слабости. Мне даже называть тебя так, на ты, и то страшно…

На минуту она остановилась, подняла глаза, пытаясь понять, слушает ли он ее и как слушает. Он стоял, немного склонив голову вбок, и на губах его она увидела улыбку. «Он смеется, — подумала она, отчаянно покраснев, — потому что я говорю такие глупости…»

— Вы… ты…

Она окончательно растерялась и еще больше смутилась, замолкая.

— Это сопротивление души, — сказал он наконец, прерывая молчание. — Все просто. Твоя душа сопротивляется, она ищет обновления, она хочет жить… А там, на дне, притаился страх, потому что мир-то вокруг агрессивный… И этому миру очень не хочется, чтобы души были живые.

Он прошел к бару, обернулся к ней.

— Хочешь вина?

Она кивнула.

Он налил прозрачную янтарного цвета жидкость в два высоких бокала. Поставил.

— Страх только кажется тебе страхом, — продолжал он, делая глоток из одного бокала. — На самом деле это… попытка уйти от сознания того факта, что жить в этом мире с душой очень трудно… И сохранить ее — еще та работа.

— Но еще месяц назад я не была такой! — возразила Женя. — Я была обычной, серенькой…

— Вот сейчас ты говоришь глупости, — мягко сказал он, осторожно беря ее руки в свои. — Во-первых, ты не могла быть серенькой. Казаться — да. Даже самой себе. А во-вторых, для того, чтобы быть серым, надо родиться таковым. Или долго тренироваться. Чтобы таковым тебя считали… И избавиться от души. Это сложно. Для этого надо отличаться особенным характером. У тебя, по счастью, я такого характера не вижу… — Он отпустил ее руки и сказал: — То, что сейчас с тобой происходит, описывал еще Гёте. Ты просто прошла земную жизнь до середины. Оказалась в лесу. Наш, местный, лес вообще дикий. Чащоба какая-то. С лешими и кикиморами. Наверное, поэтому ты почувствовала себя маленькой девочкой и тебе показалось, что в этой чащобе страшно. Надо двигаться, Женя. Надо идти дальше, преодолевая страх. Возвращаться нельзя. Свет — он там, на другом конце чащи.

— Ты священник? — спросила она.

Он удивленно посмотрел на нее и рассмеялся.

— Нет, — покачал головой. — Я… Просто, как и ты, однажды оказался в темной чаще. Куда более темной, поверь мне на слово… И выхода оттуда не было, по крайней мере мне так казалось сначала. Я даже собирался там остаться, в кромешной этой тьме. Пока не понял, что сие есть проявление слабости. Надо идти. И я начал двигаться в сторону света, сначала медленно, едва-едва. Потом шаги стали увереннее, и однажды я встретил тебя, и ты все время падала…

Женя не выдержала и тихонечко засмеялась.

— «Кто же летает… в такой гололед… на каблучищах», — вспомнила она чьи-то слова из своего сна. И удивилась — тогда, в тот момент, жизнь казалась ей невыносимо страшной и не хотелось смотреть вперед — потому что впереди была та самая чаща, населенная монстрами. А сейчас ей казалось, что это был такой светлый, такой сладостный миг! Может быть, он прав — и оглядываться назад стоит только в тот момент, когда ты почувствуешь, что уже прошел страшный отрезок пути?

— Ну, во всяком случае, ты держалась на ногах куда хуже меня, — улыбнулся он.

— Я и сейчас куда хуже стою, — призналась Женя. — Хотя, оглянувшись назад, я вдруг обнаружила, что совсем и не была такой несчастной, какой казалась себе тогда…

Подняв глаза, она встретилась с его взглядом и запнулась, замолчала, потрясенная новым ощущением — ей казалось, что его взгляд проникает в самые тайные, скрытые уголочки ее души… И вслед за взглядом туда прокрадывается его душа… Теперь она уже там, вместе с Жениной душой… Отчего-то ей стало не по себе, даже немного стыдно, и она снова испугалась — вдруг он это поймет? Поймет, что ей нравится?

— А сейчас? — спросил он, не убирая своего взгляда.

— Что — сейчас? — так же тихо переспросила Женя, прекрасно понимая, что он имеет в виду. «Просто оттягиваю трусливо момент откровенности», — недовольно подумала она.

— Сейчас тебе кажется, что ты несчастна?

— Нет, — призналась она скорее себе, чем ему. — Сейчас мне так не кажется… Сейчас мне… странно. И хорошо.

Он успокоился. Его взгляд потерял напряженность. Теперь он был совсем близко от нее — Женя понимала, что сейчас непременно должно что-то произойти, важное для них обоих, и боялась этого. Боялась так отчаянно, подсознательно понимая, что нет ничего важнее и слаще, чем это недавнее слияние душ. Боялась разрушить это великое чудо, превратить происходящее в обыденные, обычные, банальные действия…

Она отпрянула. Он поймал это ее движение и тут же взял себя в руки. Вернее было бы сказать — он отошел от нее душой, и Жене стало обидно.

— Я ничего о тебе не знаю, — прошептала она. — Ничего… Кто ты?

Он ничего не ответил, только усмехнулся молча.

— Нет, правда…

— Я и сам не знаю, кто я. Мне кажется, большинство людей не смогут дать тебе на такой вопрос вразумительного ответа.

— Но ты же не относишься к этому большинству.

— Напротив. Я к нему отношусь…

Женя вдруг поняла, что она идет по опасному пути. Еще минута — и они рассорятся.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела тебя обидеть.

Он промолчал.

Она встала:

— Наверное, мне пора…

Ей было обидно. Ее душили слезы. «Вот так, — думала она. — Все одинаковые. Все красивые и мудрые слова ведут к одному и тому же результату. И когда ты пытаешься уйти от этого самого «результата», получается, что ты…»

— Женя, — позвал он ее, — я…

Она остановилась.

— Это я, кажется, тебя обидел. Пожалуйста, прости меня. И… не уходи. Я расскажу тебе все, что ты хочешь узнать. Все.

Она обернулась. Ей хотелось сказать ему все, что сейчас было у нее в голове, сердитое, обиженное «я» рвалось наружу. Но остановилась. Вернее сказать, Женю остановили его глаза. Они были такими больными, одинокими и несчастными, что Женя подумала — ему-то, оказывается, еще хуже в этой чаще. Еще страшнее…