Стефани Кляйн - Честно и непристойно

Губы Оливера изогнулись в зловещей улыбке, но не успел он возразить, как я толкнула его на кровать и крепко поцеловала.

– Ты победил, а теперь заткнись и трахни свою девушку!

После отличного секса (всеми возможными способами) Оливер вдруг расхохотался.

– Стефани, ты сдвинула мебель! – Пока мы занимались сексом, моя белая кровать самопроизвольно сдвинулась.

Я бросилась в кухню и поставила кипятиться воду для спагетти, а потом поставила диск с классическим роком.

– Да, малыш, у меня всегда так. Мой папа грузчик, так что у меня это в крови.

– Так что, ты такая складная потому, что у тебя целый склад грузов?

– Ну уж нет, умник! – Я взбила волосы и завертелась в такт песне Дженис Джоплин.

Кончилось все тем, что мы поели в постели. Оливер подавал мне розовые нити спагетти, которые скручивались клубками у меня во рту.

– Боже, какая же я классная! – похвасталась я, оторвавшись от жевания.

– Это точно, Стефани Тара Кляйн, и еще очень скромная. Я передвину кровать на прежнее место, хочешь?

Но мне понравилось новое расположение кровати.

– Нет, мне по душе смена перспективы. Давай оставим кровать здесь. – Уткнувшись в шею носом и спрятав лицо, я улыбнулась тому, что сказала «оставим», а не «оставлю». – Я поцеловала его, а потом легонько куснула в шею, вдыхая теплый запах мыла и кожи. Пока мы разговаривали, я чертила на его груди невидимые узоры, а потом вдруг заговорила про то, как бы мне хотелось, чтобы люди имели право выбирать, что им помнить, а что – нет.

– Нам не дано такой возможности, – сказала я. – Но я очень хочу сохранить сегодняшние воспоминания.

Шепча это, я гадала, спит Оливер или нет, ну, знаете, мы иногда откровенничаем с человеком, когда он спит, о вещах, которые страшно сказать в лицо. А в душе мы надеемся, что он не спит и все слышит. Я бы такое запомнила. Но заснуть я не смогла; классический рок все же больше смахивал на рок, чем на классику.

Когда я встала, чтобы уменьшить громкость, Оливер пошевелился.

– Спи, спящая красавица, – прошептала я.

– Нет, я уже проснулся, – пробормотал он сквозь сон.

– Хорошо. – Я пристроилась рядом с ним. – Тогда расскажи мне на ночь какую-нибудь сказку.

Я прижалась к нему и поцеловала в щеку.

Оливер начал рассказывать мне о ловце жемчуга по имени Фебиус, но постепенно стал сонно смазывать слова.

Я вспомнила, какие истории рассказывал мне на ночь Гэйб. Он непременно включал в них дорогую кухонную утварь фирмы «Уильямс-Сонома». Гэйб рассказывал про наше будущее, про то, что у нашей дочери будут рыжие волосы, такие же, как у меня, и он станет носить ее по всему дому, и позволит трогать мамочкины кухонные принадлежности, объясняя, как они действуют.

Когда мы с Гэйбом укладывались спать, то друг друга обихаживали. Мы обнимались, и я начинала почесывать ему спину. Ощутив какой-нибудь бугорок, я старалась его сковырнуть, хотя потом Гэйб потребовал, чтобы я перестала давить прыщики на спине ногтями.

– Никаких ногтей! – кричал он.

Потом он трудился над моей спиной, исследуя ее на ощупь. Иногда он по ошибке пытался сковырнуть родинку, и я взвизгивала. Он целовал меня, успокаивая. А я, в свою очередь, сетовала на то, что ему нужно освежить дыхание.

– Ты пахнешь так, будто изменяешь мне с каким-то крошечным человечком, и он навонял у тебя во рту! – жаловалась я.

А Гэйб смеялся и отвечал:

– Ну, давай-давай, говори! – Он легонько встряхивал меня: – Скажи это!

– Ладно, пахнет так, будто здесь был лилипут. – Гэйб любил это слово, и меня заставил полюбить его.

Затем он разражался хохотом, словно мальчишка, только что услышавший слово «пенис».

Я так любила то, что мы столько всего знали друг о друге. Меня одновременно бесило и умиляло, что он обожал потирать себе яйца, а потом подносить ладони к лицу и нюхать, восклицая: «Ох, какой класс. Все на свете должно благоухать так, как эти малыши!» Он не шутил, но меня это смешило. Мне нравилось, что иногда он перенапрягался в спортзале, накачивая мышцы ног, и пару дней мне приходилось помогать ему спускаться с лестницы. И он тоже относился ко мне с подобным терпением. Он знал, что, когда «укладывалась в постель, мне нужно было удобно устроиться, принять, как он это называл, положение вратаря, хоть это и лишало его возможности шевелиться. А он всегда любил спать близко-близко, хоть кровать у нас была очень большая. Гэйб разрешал мне надевать его рубашки, шарфы и даже лыжную куртку, если я замерзала; он жаловался, но потом говорил, что я очень сексуальна в его одежде. Он говорил, что так я становилась для него ближе.

Я высвободилась из объятий Оливера и повернулась на бок, чтобы почесать себе спину.

– Я же сказал, что поставлю ее на прежнее место, – пробормотал он во сне.

– Что поставишь, спящая красавица?

– Твою кровать. Если хочешь, я передвину ее обратно.

Я поцеловала его в лоб:

– Не тревожься, милый. Мне нравится все как есть.

– Ты в этом уверена? – Он пошевелился и прижался ко мне.

Его теплое обнаженное тело сияло в полутьме, как египетский хлопок.

– Да, мою мебель больше никто трогать не будет. Хватило с меня непрошеных перестановок а-ля Ром.

Когда-то Ром была настоящим декоратором. Ну ладно, не была, но получила в университете штата Огайо диплом дизайнера-декоратора. До сих пор она рассказывает новым знакомым о своей дружбе с Робертом Льюисом. Наверное, она имеет в виду, что сидела рядом с ним на занятиях. Если бы они действительно дружили, то я бы, наверное, только об этом и слышала. Все, чем можно похвастаться, она повторяла непрестанно. А про Ричарда Льюиса она ничего толком и не говорила.

Насколько мне известно, мисс Ром никогда не занималась дизайном профессионально, хотя она делила свое время между «Бергдорфом» и «D&D». Она помогала декорировать дома своих богатых друзей, предлагая им скидки на фирменные ткани. Ее любимый стиль был строгий и одновременно пышный: картины маслом в золоченых рамах, изображающие собачек, над каминной полкой вытянутые корзинки с сухими гортензиями и шелковыми цветами – и все это висело в домах Тинека и Энглвуда, штат Нью-Джерси. Цветочные корзинки считались ее фирменным знаком. Честно говоря, они напоминали индюшачью попку, и я не знаю, зачем ее друзьям потребовались одинаковые интерьеры. С таким же успехом можно прибегать к услугам одного и того же пластического хирурга, чтобы носы у всех были одинаковыми.

Мне бы следовало почуять недоброе, уже когда я позвонила Гэйбу, выясняя, что купить к обеду.

– Ни-че-го, – произнес он таким мрачным тоном, будто я совершила нечто постыдное.

– Ты уверен? Я иду домой и по дороге могу сделать покупки.

– Нет, не надо, и потом тут мама. – После короткой паузы он продолжил негромким голосом с оттенком презрения: – Мне сейчас некогда; увидимся, когда ты вернешься. – И он резко повесил трубку.