Акцентор - Вероника Десмонд

ним измученная, задыхающаяся и практически голая. В отличие от него.

Потому что он абсолютно спокоен. Не считая маниакального блеска в его глазах.

Обхватив себя руками, я медленно делаю шаг назад, напряженно наблюдая, как он следует за мной, а затем вздрагиваю, когда моя спина касается прохладной поверхности инструмента.

– Удивительно, – он аккуратно убирает прядь мне за ухо, проводит по слуховому аппарату. – Я видел ангела в куске мрамора. И резал камень, пока не освободил его[4].

– О чем ты говоришь?

По всему моему телу проходит дрожь, пока я пытаюсь совладать с паникой, вызванной темным сверкающим взглядом напротив.

– Об искусстве. О тебе, – у меня перехватывает дыхание, когда он наклоняется и, крепко обняв, зарывается носом в мои волосы. – Иногда ты похожа на ангела, – его шумный вдох… – А иногда на дьявола… – И ласковый поцелуй в шею. – Ты пробуждаешь во мне все самые темные стороны, Элеонор. Залезай на рояль.

– Ч-что?

– Тебе страшно?

Я сжимаю дрожащие губы, пока он улыбается, наслаждаясь моей реакцией.

Конечно, черт возьми, мне страшно. Все в нем пугает. Все. Эта безжизненная маска монстра, этот тяжелый взгляд. Он сумасшедший, и, кажется, я бесповоротно поддаюсь его безумию.

– Да.

– Замечательно, – его голос мрачнеет: – А теперь сделай то, что тебе сказали.

Меня трясет совсем не от холода, когда я протискиваюсь мимо него, скользя голой кожей по его толстовке, потому что этот мудак даже не удосужился отойти.

Адреналин от погони пропитал мои вены, и воздух здесь очень теплый, но я не могу согреться, чувствуя, как каждый дюйм моего тела гудит от напряжения.

Сев на банкетку, я поднимаю клап и медленно провожу рукой по клавишам. Мои пальцы дрожат. Я обнажена. Физически и эмоционально.

– Ты хочешь, чтобы я поиграла для тебя?

Он останавливается возле меня, облокотившись бедром об инструмент и убрав руки в карманы толстовки. Я морщусь, когда из-за случайного прикосновения несколько фальшивых нот доносятся до моего обостренного слуха. Забавно, не так ли? Я ведь тугоухая.

– Я сказал залезть на рояль, а не сесть на стул.

– Ты шутишь?

– Когда я шутил?

Острая волна возбуждения ударяет по низу живота, стоит ему всего лишь перевести взгляд на мою вздымающуюся грудь. Мои соски стоят твердыми пиками, а кожа покрыта тысячами мурашек.

Я не представляю, к чему приведет сегодняшняя ночь и до какой пугающей грани мы можем дойти.

Мне хочется сжать ноги и прикрыться, но его поступки жестоки и аморальны, потому что все, что он говорит, является неоспоримой аксиомой.

Я стала целью монстра, который хочет обнажить каждый участок. Оголить каждый нерв.

И каждый дюйм меня с радостью резонирует с его действиями.

Черт. Ты действительно больна, Эль.

– Непослушная девчонка, – он наклоняется, и его пальцы отнюдь не нежно сжимают мой подбородок. Я сильно кусаю нижнюю губу, чтобы не затеряться в нем окончательно. – Вот это взгляд… Теперь твои глаза потемнели и стали синими, ангел. Как и должно быть.

– Чего ты хочешь?

– Тебя.

Глупое сердце пропускает удар. Мое дыхание сбивается, а лицо пылает от смущения.

Я хочу убрать его руку, но вместо этого вцепляюсь ногтями в его запястье, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе.

– Ты потрясающая. Такая красивая, что мне кажется, тебя не существует. Но я чувствую запах твоего возбуждения, Элеонор. Он словно просачивается на мои пальцы…Или не словно? – Я дергаюсь, когда меня резко хватают за горло, а затем волосы на моем теле встают дыбом. Он раздвигает мои ноги шире и больно шлепает по киске, и я чувствую, как внизу становится мокро.

Смесь крика и стона режет воздух пополам. Господи…

Если бы не его сильная рука и тот факт, что я сижу на банкетке, я бы упала от резкого ощущения боли и сильной вспышки наслаждения.

Холодная ярость проносится по моим венам, превращая кожу в лед. Почему мое поврежденное сознание не сопротивляется?

– Залезай на рояль, Элеонор, – этот нетерпеливый хриплый тон его голоса чуть не заставляет меня кончить. – Пока мы не начали играть по моим правилам.

Я печально смеюсь.

– А сейчас мы играем по моим правилам?

– Разве нет? – он просовывает пальцы под мои трусики, собирая возбуждение, которое возникло в тот момент, когда его губы дотронулись до моей кожи. – Ты вся мокрая, Эль.

Черт… черт… черт.

Он ласково гладит мою киску, кружа вокруг клитора, но не дотрагиваясь до него. Но этого достаточно, чтобы мое дыхание стало отрывочным. У меня поджимаются пальцы на ногах. Он медленно обводит вход, а затем слегка проникает, и я давлюсь тихим вдохом, находясь под прицелом ледяного, бездушного взгляда.

Ярость впивается в мою кожу острыми осколками, смешиваясь с диким возбуждением.

А потом все прекращается.

Убрав руку, он выпрямляется и облизывает ладонь.

– На рояль, – его глубокий голос эхом бьет по нервам, как колыбельная Мрачного Жнеца. – Или мы вернемся к пистолету. Знаешь, моя любовь к оружию почти такая же сильная, как моя одержимость тобой. Я не буду против, если ты лишишься девственности от моей пушки, а не от моего члена.

Подонок.

Моя диафрагма бешено поднимается и опускается, я встаю со стула и использую его как опору, чтобы забраться на рояль и сесть на закрытую крышку. Важная часть меня протестует от подобного отношения с инструментом, но кого это волнует, правда?

– Отпусти ноги на клавиши, – приказывает он, когда садится передо мной на банкетку.

– Зачем? – спрашиваю я, с ужасом осознавая, что будет дальше.

Уголки его губ приподнимаются.

– Сегодня я буду играть тебе, ангел. А ты будешь петь.

Моя спина непроизвольно выпрямляется. Он хватает мои лодыжки и тянет их на себя, а затем снимает туфли, запачканные грязью и мокрой травой.

– Я не могу петь, – шепчу я, прикрыв глаза. – Не при тебе.

У меня обрывается дыхание, когда он медленно стаскивает каждый чулок, не забывая покрывать поцелуями чувствительную кожу, а затем стягивает с меня трусики. Я замираю, мои щеки горят. Теперь гладкая поверхность рояля ощущается особенно остро, потому что каждое прикосновение его губ сводит меня с ума.

– Ты сможешь, ангел. Что с тобой происходит?

– Ничего.

Я кричу, когда он оставляет еще один болезненный укус и выпаливаю:

– Черт, я больше не могу заниматься музыкой, ясно? Какая разница, если в итоге я стану глухонемой скрипачкой или… певицей, которая даже не может выступать на публике. Это… – я сглатываю слезы, мой голос прерывается: – Жалко. Я устала чувствовать себя жалкой.

Мои губы приоткрываются, когда темные глаза, сверкающие сквозь прорези маски, пытаются вытащить мою душу.

– Ты, блядь, совершенство, Элеонор.