Без ума от любви - Лора Павлов

столько заботы, что я переставала понимать, кто он.

Я проглотила еще кусочек пасты и продолжила читать:

— «Надеемся, новый ребенок залечит все раны, включая раны будущего папы…» — я закатила глаза. Дерзость моих родителей, которые позволили это печатать, не переставала поражать. Хотя я знала: Taylor Tea приносит им немалый доход, а они всегда про деньги. — «А теперь — сенсация: в Vintage Rose заметили отсутствие. Говорят, любимая флористка Роузвуд-Ривера расширила сферу деятельности, занявшись дизайном интерьеров. И кто же, как не наш любимый мрачный миллиардер, выбрал ее для реновации? Но, может, он — не единственный, кого она хочет обновить? Слухи гласят, что парочка улетела в самый романтичный город мира. Может быть, дело не только в бизнесе? Может быть, она охотится за его сердцем? Только бы не разбилось ее собственное. Ведь мы знаем: однажды недосягаемый холостяк — всегда недосягаемый холостяк».»

Мой рот сам открылся. Бриджер бросил на меня предупредительный взгляд и пальцем закрыл мне рот. Я засмеялась.

— Я и мрачный миллиардер, и недосягаемый холостяк, — покачал он головой с отвращением.

— Не знаю, чего ты возмущаешься. Про тебя хоть правда пишут. А меня, по сути, называют аферисткой.

Он громко расхохотался. Я обожала этот его смех — настоящий, редкий, его нужно было заслужить.

— Как это — аферисткой?

— Они утверждают, что я не хочу ремонтировать твой дом. Что я пришла ради чего-то другого. Это грязно. А еще то, что мои родители это напечатали… — я всплеснула руками и вернула ему телефон.

Он наклонился ко мне:

— Ты хочешь отремонтировать мое черное, циничное сердце, Эмилия?

— Конечно, нет, — пожала я плечами. — И, к слову, твое сердце не черное и не циничное. Оно хорошее, Бриджер. Любая женщина была бы счастлива его получить.

Его лицо стало абсолютно серьезным, губы сжались в линию. Он долго смотрел на меня.

— Не все создано для того, чтобы его забирали, ангел.

И я знала — он говорит это всерьез.

29

Бриджер

С тех пор, как я вернулся из Парижа, настроение было дерьмовым. На столе — гора работы. С Эмилией мы решили, что наш маленький французский роман закончен. Все как и планировали.

Она по уши завалена делами в цветочном магазине, а когда приезжает ко мне домой — всегда не одна: ремонт идет полным ходом. Мы переписывались каждый день, в основном по работе, но она держалась на расстоянии.

Обычно я бы это даже приветствовал. Но, черт побери, почему-то это раздражало.

Да и день сегодня с самого утра был паршивый.

Я всегда брал выходной в этот день, чтобы быть рядом с мамой. Женщиной, которая открыла для меня дом и сердце после того, как я потерял мать, а отец — себя.

— Ты сегодня мрачнее обычного, — сказала мама, когда мы стояли у могилы моей родной матери, ее сестры.

— А разве я когда-нибудь не мрачный? — буркнул я, глядя, как снежинки падают на перчатки.

— У тебя здесь две мамы, если хочешь поговорить, — пожала она плечами.

На языке вертелось язвительное: «Нет, мамы у меня здесь нет». Но я проглотил это. Не хотелось быть жестоким.

Я провел ладонью по лицу в перчатке:

— Просто завал по работе.

— Да?

— Ага.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Слышала, вы с Эмилией хорошо провели время в Париже. Это была чисто деловая поездка?

— Ты что, читаешь Taylor Tea, мама? — поднял я бровь и запрокинул голову, глядя в небо. Снег усиливался.

— Конечно читаю. Мое тайное удовольствие.

— Тебя не бесит, что там печатают всякое дерьмо?

Она улыбнулась:

— Иногда — да. Но мы живем в маленьком городке. Все всё обсуждают, так что я не принимаю это близко к сердцу.

— Эта колонка — чушь собачья. Думаю, это родители Эмилии за ней стоят. Продажи выросли, и у них достаточно злости, чтобы сотворить подобное.

— Ты уклоняешься от вопроса. Я не спрашивала, кто пишет Taylor Tea. Я спросила, была ли в Париже только работа.

Маме я никогда не лгал. А тут ответ был прост — благодаря тому, как она сформулировала вопрос.

— Мы с Эмилией поехали смотреть камин для ремонта, — сказал я.

Она тихо рассмеялась и повернулась ко мне. Белые снежинки садились на ее черные ресницы.

— Что, даже ничего романтического не было?

— Эмилия — красивая, умная, остроумная женщина. Но мы не встречаемся.

— Снова уклоняешься от ответа. А значит, я все поняла. — Она посмотрела на надгробие. — Знаю, ты думаешь, что не заслуживаешь любви, но это не так. Ты сам принес любовь в нашу жизнь, когда вокруг был только мрак. Ты был тем светом, что спас меня.

— Мам, не надо, — сказал я тихо. — Я знаю, что вы с папой меня любите. У меня была отличная жизнь. Мне нечего жаловаться.

Она прислонилась ко мне плечом:

— А если тебе все-таки тяжело, разве это плохо? Надо опираться на тех, кто тебя любит, и говорить, что тебе нужно.

— Может, у меня уже есть все, что нужно.

Возможно, не зря я держу людей на расстоянии. Посмотреть хотя бы на мою статистику. Но мама, святая из всех святых, так это не воспримет.

Она всхлипнула и потерла нос. Морозный воздух щипал легкие.

— Пошли домой. Тут холод собачий.

— Хорошо. У меня все готово к твоему праздничному ужину, и скоро все соберутся. Поехали отмечать тебя, — сказала она.

Я не тот, кто любит праздновать день рождения. Даже если не брать в расчет, что это день смерти моей матери. Каждый год я провожу его здесь, на кладбище.

Мне просто не хотелось праздновать день, когда я появился на свет. Но я делал это ради этой женщины рядом. Потому что для нее это было важно. А она — важнее всего для меня.

— Поехали, — сказал я.

Она бросила последний взгляд на могилу:

— Я люблю тебя, милая сестренка. Ты бы гордилась тем, каким мужчиной стал твой сын. Он так похож на тебя. А я люблю его за нас обеих.

Она взяла меня за руку, и мы пошли к машине. Я завел двигатель, и мы поехали к дому родителей.

Ужин был запланирован пораньше — никто не хотел возвращаться поздно в снегопад. Да и Рождество на носу — у всех свои дела.

Я терпел все поздравления, и, к счастью, народ привык к моему хмурому виду — никто не замечал, что сегодня я особенно подавлен.

Достал телефон — проверить, не написала ли Эмилия. Знал, что сегодня она приедет ко мне позже обычного: цветочный магазин забрал весь