Барбара Брэдфорд - Женщины в его жизни

Ребенок подошел к матери, она взяла его на руки и повернулась лицом к Сене.

– Погляди, Максим, туда! Ты видишь, что там? Эйфелева башня.

Величественное сооружение, сплетенное из стальных конструкций, вонзалось в небо, гордо возвышаясь и поблескивая в лучах утреннего солнца, брызнувших из-за нагромождения серых туч.

У Максима дух захватило от удивления.

– Она такая высоченная! Я никогда не видел такого высокого!..

– Если хочешь, мы можем подняться туда на самый верх.

– На самый верх! – заверещал он, обернувшись к матери. Огромные одухотворенные глазищи темнели на маленьком личике.

– Да, и оттуда ты увидишь сразу весь Париж. Я однажды туда поднималась с твоим папой, это было замечательное зрелище.

– Мамочка! Когда мы туда пойдем? – спросил он с нарастающим возбуждением.

– Завтра, Максим, обещаю тебе.

Она опустила его на пол и легонько подтолкнула вперед.

– Ступай в комнату, милый. Здесь прохладно. Я не хочу, чтобы ты простудился.

Урсула сидела за секретером в гостиной, уставясь на лист бумаги перед ней. Казалось просто немыслимым переделать ту кучу дел, что были у нее намечены, но она справилась со всем.

Они пробыли в Париже шесть дней, и большую часть времени Урсула крутилась, как шаман в пляске, носясь по разным делам в разные учреждения и заведения. Только в воскресенье, на следующий день после прибытия, она целиком посвятила себя Максиму. Она сводила его и Тедди на Эйфелеву башню, как всегда, выполнив данное обещание; потом они побывали в других знаменитых местах Парижа, которые принято осматривать. Во второй половине дня они катались в Булонском лесу, обедали в очаровательном бистро на Левом берегу. Ясным, погожим утром в понедельник она пошла в посольство Великобритании на Рю-дю-Фобург Сент-Онорэ, где встретилась с господином Стайлсом, служащим консульского отдела, ожидавшим ее прихода. У него были приготовлены три въездные визы в Великобританию, которые он без проволочек вручил ей в назначенный час. Господин Стайлс оказался приятным человеком, посоветовавшим Урсуле обращаться прямо к нему, если у нее возникнут какие-либо проблемы во время пребывания в Париже.

В тот же день после второго завтрака она сходила в магазин и купила несколько чемоданов. Она сказала Тедди, что поскольку они привезли с собой минимум самого необходимого, то на этой неделе им предстоит отправиться за покупками.

Утром во вторник она пошла на встречу, о которой условилась раньше с месье Андрэ Малле, главой банка «Малле», расположенного в переулке, выходившем на Пляс-Мадлен. Обсудив с ним ряд финансовых вопросов – это заняло уйму времени, – она сняла со счета Вестхейма изрядную сумму на текущие расходы. И после того как с делами было покончено, она в течение двух дней предавалась приятному занятию – делала необходимые покупки, водила Максима и Тедди по множеству магазинов и универмагов, где приобрела для них теплые и нарядные зимние вещи и хорошие крепкие ботинки, которые гарантировали им сухие ноги в слякотную английскую зиму.

Сегодня у нее было намерение пойти во второй половине дня и приобрести кое-что для себя. Она не собиралась наведываться к Жану Пату или к какой-либо другой знаменитости из мира моды. Модная одежда стала теперь для Урсулы непозволительной роскошью, но это ни капельки не огорчало ее. Ее ум в эти дни был занят гораздо более важными и насущными проблемами: взять хотя бы такую, как спасение ее семьи.

Затрезвонил стоявший рядом телефон, и она тут же сняла трубку. Телефонистка отеля сообщила, что ее вызывает Берлин, «не будет ли она так любезна ответить». Спустя несколько секунд голос Зиги на проводе поинтересовался, как у нее идут дела.

– Какой чудесный сюрприз! – воскликнула она, и сердце радостно запрыгало у нее в груди при звуках любимого голоса. – Я ожидала, что ты позвонишь не раньше, чем завтра или в воскресенье. У меня все хорошо, мы все здоровы. Как ты?

– Я – прекрасно. И в банке все идет прекрасно, как всегда.

Интуиция мгновенно подсказала ей, что все далеко не так прекрасно и что произошло нечто страшное. Голос у Зиги был убитый, и скрыть это он не смог.

– Зиги, что случилось? – закричала она, чуть не упав со стула.

– Мама. Боюсь, дела ее совсем плохи. У нее…

Голос его затих, на линии стоял шум, треск и какое-то эхо. Связь опять была прескверная.

– Зиги! Зиги! Я ничего не слышу! Что ты сказал?

– Я… У мамы… удар… рано… в четверг… – Голос исчез, затем вернулся снова. – Вчера я почти весь день провел с ней… Зигрид… Хеди…

– О майн Готт! Бедная твоя мама! Нет, нет! Только не Маргарете! О, Зиги, какое несчастье. – Она стиснула в руке трубку, к горлу подступил ком. Она была настолько убита горем, что едва могла произнести свой вопрос: – Что говорят врачи? Какой прогноз? – Сдерживая рыдания, она молилась про себя в ожидании его ответа.

– …Не уверены… нельзя тревожить… не может быть с мальчиком.

– Зиги, ты все время куда-то исчезаешь. Ты меня слышишь?

– Да… слышу.

– Она поправится?! – кричала Урсула.

– Мы надеемся. Мы думаем, да. – Теперь его голос был отчетлив и слышался совсем близко, как будто он говорил из соседней комнаты: линия наконец очистилась от помех. – Но мама сейчас не может поехать отдыхать. Ты меня понимаешь?

– Да, да. А остальные?

– …не хотят…

– А ты? А ты, Зиги, можешь?

– Я… надеюсь… как планировали. Сейчас, родная, мне надо идти. Я… – Помехи вновь и окончательно съели голос мужа.

– Мой сердечный привет маме! – кричала Урсула. – И всем. Буду ждать твоего звонка. И еще, Зиги…

Неожиданно отключилось на берлинском конце. Урсула в недоумении держала в руке омертвевшую телефонную трубку. Она положила ее и села, вперив взгляд в стену, с трудом приходя в себя от внезапной и трагической вести.

Бедная Маргарете! Какое чудовищное невезение – получить инсульт именно на этом этапе жизни! Мать Зигмунда по-настоящему так и не оправилась после смерти мужа. В последнее время здоровье ее сильно пошатнулось. И конечно же, этот удар чересчур жестокое испытание для старой слабой женщины. Урсула обожала Маргарете, и теперь ее чуткая отзывчивая душа разрывалась от горя и за нее, и за Зиги. Муж всегда был очень близок со своей матерью…

Урсула сидела в оцепенении.

До нее дошла убийственная истина: покуда его мать больна и совершенно беспомощна, ее нельзя транспортировать. Значит, Зиги не покинет Берлин. Тот Зигмунд Вестхейм, которого она знала, был слишком порядочным и ответственным человеком, преданным сыном, чтобы уехать от любимой матери, вырваться на свободу, оставив ее в опасности.