Лиз Айлэнд - Розовое гетто

— Во-вторых, — он навис надо мной, — твои слова меня обидели. Я не пиявка, которая к тебе присосалась. Когда я в последний раз занимал у тебя деньги?

Я говорила об эмоциях, а не о финансах, но раз уж он об этом упомянул…

— Как насчет счета за кабельное телевидение?

Он моргнул.

— При чем тут это?

— Ты сказал, что в этом месяце у тебя нет денег, чтобы заплатить за него, поэтому заплатила я. А на следующий день появился с новеньким ай-подом[58].

— И что?

Что-что… Как будто он не понял!

— И как ты оплатил эту поездку?

— Точно так же, как ты — эту шелковую пижаму. По карточке.

Я покачала головой.

— Что? — завелся Флейш. — Думаешь, ты единственная в этом мире, кто может позволить себе влезть в долги?

— На твои долги мне наплевать.

— Тогда из-за чего ты так злишься? Из-за счета за кабельное телевидение? Из-за моего ай-пода?

— Я не злюсь! — воскликнула я, хотя… конечно же, злилась.

— Хорошо, — пробурчал Флейшман. — По возвращении выпишу тебе чек.

Я подняла голову:

— Если ты можешь выписать чек, почему не сделал это двумя неделями раньше?

— Две недели назад денег у меня не было. Ладно, наверное, мне не следовало покупать ай-под до того, как я расплатился с тобой. А может, следовало купить ай-под тебе. Ты бы порадовалась?

— Хватит об этом. — Действительно, какой смысл? Я так злилась на него, что подобные мелочи не имели ровно никакого значения. — Плевать мне и на счет за телевидение, и на ай-поды, и на все остальное.

— Дело не в том, что я жадный, — не унимался он.

— Нет, ты щедрый. Слишком щедрый. Возможно, потому, что не зарабатываешь деньги. Просто ловишь их, когда они падают тебе в руки.

— Я работаю!

— Флейш, ты не работаешь. Во всяком случае, постоянно. Ты не работаешь, и ты ничего не можешь довести до конца. Я готова спорить: ты не закончишь и ту пьесу, которую сейчас пишешь!

— Поспорим?

— Нет.

Я уставилась на него. Он — на меня.

Это было нелепо. Мы были соседями, однако происходящее в моем номере куда больше напоминало семейную ссору. Ссору между супругами, для себя уже решившими подавать на развод. Если бы Флейшман ворвался сюда, заявив, что причина его появления в Портленде — ревность к Дэну, все пошло бы иначе. Я бы тут же растаяла. Восприняла бы его приезд как рыцарский поступок.

Вместо этого он утверждал, что ему хотелось пообщаться с мастерами любовной прозы, и его совершенно не волновало, нравится мне его присутствие здесь или нет.

— Я тебе покажу. Сама увидишь. И удивишься.

— Я удивлюсь, если ты действительно сделаешь хоть что-нибудь.

И это говорила я? Если б он закончил эту ужасную пьесу, я стала бы всеобщим посмешищем.

Но, как и всегда, если я впадала из-за этого в панику, мне на помощь приходили числа. В Нью-Йорке пьесы писали половина занятых неполный рабочий день. Если предположить, что таких набиралось сорок тысяч, получалось двадцать тысяч пьес. Каждый год на Бродвее и вне Бродвея ставилось порядка сотни пьес. То есть до сцены доходила одна пьеса из пятисот.

Теория вероятностей определенно работала на меня.

— Сама увидишь, — повторил он.

Наутро я проснулась от стука в дверь. Перевернулась на другой бок, застонала, взмолившись, чтобы незваный гость развернулся и ушел. Потом услышала, как звякнула цепочка, а в прихожей послышались мужские голоса. Я успела разлепить глаза, чтобы увидеть, как Флейшман вкатывает в комнату тележку с завтраком.

— Обслуживание номеров, — пояснил он.

Я села.

— И когда ты заказал завтрак?

Флейшман, похоже, сбросил недавнюю враждебность, как змея сбрасывает старую кожу. Он принял душ, побрился, стал прежним Флейшманом.

— Ночью, после того как ты легла спать. Хотел сделать тебе сюрприз. Опять же решил, раз у тебя расходный счет, почему этим не воспользоваться и не заказать завтрак в номер?

Я сурово глянула на него, но заметно смягчилась, унюхав кофе. За всю свою жизнь я ничего не заказывала в номер. А как приятно.

Через несколько минут я держала в руке чашку дымящегося кофе и обсыпала кровать крошками круассанов. Осадок после вчерашней ссоры остался, но я не собиралась начинать ее вновь.

— Хочу извиниться, — объявил Флейшман.

На мгновение я подумала, что ослышалась. Такая фраза наверняка далась Флейшману нелегко. Собственно, я еще ни разу не слышала, чтобы она слетала с его губ. И тем не менее он это произнес: «Я хочу извиниться».

— Сам не знаю, о чем я думал. Полагаю, меня занесло. — И посмотрел на меня поверх чашки такими обезоруживающими, выразительными глазами. — Наверное, я ревновал.

Я чуть не подавилась. Неужто близится наша ключевая любовная сцена? А я сижу вся в крошках. Я положила последний кусочек круассана на тарелку и поставила ее на прикроватный столик рядом с телефоном.

— Ревновал?

— Думая о том, что ты здесь… — Он покачал головой. — Видать, я слегка обезумел.

Я почувствовала, как глаза наливаются слезами.

— Флейш…

— Знаю, это звучит странно, но я испытал дикую ревность к твоей работе.

Ласковая улыбка, которая уже изгибала мои губы, разом исчезла. К моей работе. Флейш ревновал меня не к Дэну, а к моей работе!

— Потому что ты начала новую карьеру, тогда как я продолжаю болтаться без дела. — Я автоматически открыла рот, чтобы что-то сказать, но он покачал головой: — Нет, это правда. Болтаюсь.

Я прикусила губу. Не такого признания я ждала. Не на такое надеялась. Требовалось время, чтобы перестроиться.

— И ты права, — продолжил он. — Нет у меня силы воли, чтобы хоть что-то довести до конца.

«По крайней мере он честен», — подумала я.

— Может, ты еще не нашел достойной идеи. Давай признаем: я не уверена в том, что «Ты пожалеешь» может вызвать интерес у широкой публики.

Он отшатнулся, словно я вонзила в него дротик.

— А почему?

Я постаралась высказаться дипломатично.

— Пьеса излишне… персонализирована.

— Естественно. Хорошее искусство всегда отталкивается от личного.

— Да, но… — Слишком поздно я поняла, что угодила в трясину. — Но возможно, ты так долго не можешь ее закончить прежде всего потому, что не получается у тебя выйти через личное к общему.

— Ну и ну! — воскликнул он. — И когда ты только успела набраться редакторской мудрости!

Он говорил правду. За эти два месяца я уяснила, что и как нужно говорить авторам.

— Вчера мы с девушками говорили об этом.

— Обо мне?

— Нет, о редакторах вообще и языке, которым они пользуются. Мы старались расшифровать тот странный код, который вы используете в своих отказных письмах.