Разрешаю смотреть - Мария Манич

меня самой слипаются глаза. От этого тепла и утробного тарахтения мотора.

Спрятав нос в куртке, кошусь на Немцева.

Рассекая лужи, въезжает во двор бабушкиного дома и тормозит у нужного подъезда, после чего дёргает ручной тормоз.

Отстёгиваю ремень, но руки и ноги будто ватные, поэтому движения у меня получаются вялые, как у улитки.

— Классная у тебя машина… — говорю, не глядя на него. — Дашь покататься?

— Дам.

Поднимаю на него глаза.

Он постригся. Немного не так, как было раньше. А его лицо… будто стало жёстче.

Проводит рукой по мокрым волосам и, отстегнув ремень, быстро выходит из салона под дождь. Откинув водительское кресло, выпускает Адель. Ухватившись за его руку, она с кряхтением выбирается наружу и несётся к козырьку подъезда, не оглядываясь.

Дёрнув ручку, набрасываю на голову куртку и ныряю в этот ледяной апокалипсис.

— Я возьму. — Выдвигаю ручку чемодана, как только Федя достаёт его из багажника.

Сжимаясь от ветра, собираюсь вернуть ему куртку.

Он мокрый… с головы и до ног. Плюс ко всем своим грехам, я его ещё и намочила.

— Оставь себе. — Быстро протянув руки, дёргает куртку вверх, заставляя накрыться ею с головой снова. — Потом заберу. — Ставит на асфальт второй чемодан.

Выдвигает ручку и подталкивает его ко мне, перекрикивая дождь и ветер:

— Заеду за тобой через пару часов.

— Тебе… необязательно… — Забираю чемодан, задев его руку своей.

— То-о-о-о-ня! — воет Адель, приплясывая у домофона. — Я умираю!

Обернувшись, Федя захлопывает багажник и повторяет:

— Заеду через пару часов.

Оставив куртку болтаться на плечах, подкатываю чемоданы к двери и оборачиваюсь назад.

Чёрный “додж” издаёт протяжный рык, после чего медленно трогается с места, но через пару метров ныряет колесом в замаскированную огромной лужей ямку.

Морщусь как от боли, а потом меня охватывает глупый трепет. Эта тачка очень ему подходит. Сейчас я просто не представляю его за рулем чего-то другого! У него всё просто поразительно на своих местах. Зануда, зануда, зануда…

— Номе-е-ер… — Дёргает сестра за рукав Фединой куртки.

— Сейчас… — шепчу, отворачиваясь и вводя на домофоне цифру пятнадцать.

По крайней мере, можно не сомневаться в том, что бабушка дома.

— Батю-ю-ю-шки! — всплёскивает руками, открыая нам дверь. — Мать в курсе?

— Да… — вру я, чтобы не порождать лишних вопросов.

— А мокрые какие! — суетится она.

— И голодные… — хнычет Адель, избавляясь от моей толстовки.

Спустя полчаса я стою под горячим душем, поглядывая на стиральную машинку, на которой лежит мой телефон. Таскаю его в кармане шорт весь вечер. Но он не звонит ни через два часа, ни через три, ни через четыре.

Глядя на мокрые сумерки за окном, бросаю телефон на кровать и утираю катящуюся по щеке слезу.

Он что, передумал?

За стеной бабушка и Адель лепят пельмени.

Чем ещё здесь заниматься?

Лепить пельмени и смотреть турецкие сериалы?

Кажется, я задремала, потому что просыпаюсь от тихой вибрации телефона и не сразу понимаю, где нахожусь. Ночной перелёт и полдня дороги дают о себе знать.

— Алло, — произношу сипло, потирая глаз.

— Спишь? — спрашивает Федя. — Я освободился. Еду к тебе, собирайся.

Собираться? Который час?

Прищурившись, смотрю на время. Почти девять вечера...

— Куда мы?

— Можем в ресторан сходить.

Я всё ещё не пришла в себя, или до меня в принципе туго доходит?

Какой ещё, к чертям собачьим, ресторан? Свидание? Он что, думает, я сюда приехала, чтобы таскать его по ресторанам? Злость на этого дурака прошибает меня как молния. Стараюсь звучать уравновешенно и не психовать:

— А что, здесь есть что-то кроме ресторанов?

— Есть. Но не сегодня.

Очень сомневаюсь в этом!

— Ясно. Ресторан так ресторан, — говорю и кладу трубку.

В этот раз первой.

“Подъехал”, — извещает Федя сообщением через полчаса.

Меняю шорты на лосины и, натянув на себя просохшую толстовку, засовываю ноги в кеды. Дёрнув с вешалки его куртку, хватаю ключи.

— Ты куда это собралась? Ночь на дворе. — В коридоре показывается бабушка, а из-за её спины выглядывает чумазая Адель.

Они что, решили запастись пельменями на весь год?

— Сейчас вернусь, — говорю, вылетая в подъезд.

— Отцу позвоню! — слышу крик в спину и морщусь.

Блин...

— Мне двадцать, — бросаю, не оглядываясь.

— Давно ли? — Высовывается она в дверь, пока я несусь вниз по лестнице.

“Додж” тихо тарахтит мотором, припаркованный прямо у тротуара.

На улице тихо, как в космосе, и это в то время, когда в Москве начинается самый движ! Дождь закончился, и наступил полный штиль. Даже температура, кажется, поднялась.

Открыв тяжёлую дверь, сажусь в салон и смотрю прямо на Немцева.

Он переоделся в сухие синие джинсы и… серый джемпер из тонкой шерсти, который сидит на нём нереально идеально. Откинув на спинку голову, смотрит на меня из-под тяжёлых век.

— Спасибо. — Сую ему куртку. — Помолчим?

— А ты что, боишься тишины? — Оставляет куртку лежать на разведённых коленях, продолжая спокойно на меня смотреть.

— Если бы боялась, меня бы тут не было, — говорю, складывая на груди руки и отворачиваясь к окну. — Зачем я, по-твоему, сюда притащилась?

— Зачем? — хрипловато спрашивает Федя.

— Дай-ка подумать… — тихо говорю я.

Он молчит, размеренно дыша и не двигаясь. Посмотрев на него, вижу угрюмое ожидание.

— Может, потому что соскучилась? Хотела к тебе... — выпаливаю обиженно. — Я не собираюсь ломиться в