Господство Короля (ЛП) - Кент Рина

Марго и Том вносят подносы с едой, нарушая тишину. Леви улыбается Марго, и даже Эйден улыбается ей. Она отвечает на их приветливое выражение лица своим собственным.

Ого. Значит, она умеет улыбаться. Просто она никогда не показывает этого мне.

К тому времени, когда она доходит до меня, ее лицо снова становится пустым профессионализмом. После того как она подает суп и основное блюдо, похожее на экзотический вид мясного рулета, они с Томом кивают, а затем уходят.

— Разве ты не собираешься нас представить, дядя? — Леви игнорирует суп и сразу переходит к мясу.

— Аврора, — говорит Джонатан. — Это мой племянник, Леви. Это его жена, Астрид. Ты уже познакомилась с Эйденом и Эльзой.

— Приятно познакомиться. Эльза так много рассказывала мне о тебе, — Астрид улыбается, и я замечаю, что на ней джинсовый комбинезон, который делает ее намного моложе, чем я думаю.

Я собираюсь взять ложку супа, но откладываю ее обратно, услышав ее слова.

— Мне тоже приятно с тобой познакомиться.

— У меня есть вопрос, — Леви делает паузу с вилкой мяса на полпути ко рту. — Почему мы никогда не знали о твоем существовании?

— Потому что она не знала, — говорит Эйден, не поднимая головы от своей тарелки. — Она призрак. Или, скорее, паразит.

— Что я говорил об уважении к гостям за моим столом? — смертоносный голос Джонатана прорезает зал, как гибель. — Если тебе не нравится здесь находиться, уходи.

— И оставить ее делать все, что она хочет?

— Эйден, — Эльза посмотрела на своего мужа. Несмотря на испуганное выражение лица Эйдена, она ничуть не испугалась. — Ты сказал мне, что будешь вести себя хорошо.

— Я не веду себя хорошо, дорогая. Особенно с самозванцами.

— Я не самозванка, — говорю я спокойно, хотя что-то внутри меня горит.

— Так вот почему ты пришла в дом моей матери и решила, что сделаешь его своим?

— У меня нет намерения брать что-либо у Алисии.

— Не произноси ее имя, — левый глаз Эйдена дергается. — У тебя нет права произносить ее имя, когда ты не пришла на её гребаные похороны.

— Я не пришла на ее похороны, потому что меня задержали в полицейском участке в Лидсе, — мой голос задыхается. — Я заявила на своего отца за убийство.

Тишина, воцарившаяся за обеденным столом, вызвана скорее удивлением, чем неловкостью.

Это первый раз, когда я разглашаю эту информацию добровольно, но Эйдену необходимо знать так много о моей жизни. Он должен знать, что бросить его в таком юном возрасте, несмотря на мою связь с Алисией, было нелегким выбором.

Джонатан смотрит на меня через стол, и я ожидаю неодобрения или, возможно, удивления. Вместо этого его губы кривятся в улыбке. В искренней.

В гордой.

Подождите. Он гордится мной?

Разве не он сказал, что я ничего не расскажу Эйдену? Он должен быть удивлен, что я все-таки рассказала. Или вся эта речь была манипуляцией, чтобы подтолкнуть меня к разговору?

Что бы это ни было, выражение лица Джонатана побуждает меня продолжать говорить.

— В то время мне было шестнадцать лет, я была несовершеннолетней. Поскольку у меня не было родственников, кроме отца и Алисии, меня отвезли в безопасное место. Я не могла присутствовать на похоронах Алисии, даже если бы хотела.

— Мне жаль, — глаза Астрид наполняются глубоким сочувствием. — Мама умерла, когда мне было пятнадцать. Это убило бы меня, если бы я не присутствовала на ее похоронах.

Мои губы дрожат, но я сдерживаю слезы. Все, о чем я думаю, это ночи, проведенные в том убежище. Страх. Чувство вины за то, что сдала отца. Мысли о том, что, если я совершу ошибку. Но больше всего меня поразило горе от потери Алисии и невозможность даже попрощаться с ней.

В каком-то смысле, я до сих пор не попрощалась.

— Что случилось потом? — Леви первым возвращается к еде.

— Заявления и судебные разбирательства, — я выпускаю дыхание. — Много судебных разбирательств.

— Сколько времени это заняло? — спрашивает Эйден. — Недели? Месяцы? Это не могло длиться одиннадцать лет, верно?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Эльза снова окидывает его взглядом, но его внимание остается приковано ко мне.

— Из-за характера преступлений, совершенных моим отцом, меня пришлось включить в программу защиты свидетелей.

На этот раз Джонатан сужает глаза на меня. Он не мог знать, что я сбежала из программы, как только смогла. После этого я не позволила им писать за меня мою историю. Я вернулась в коттедж и написала свое новое начало голыми руками.

— У тебя на все есть ответ. Блестяще, — Эйден возвращается к еде.

— Эйден, — предупреждает Джонатан.

— Ты не можешь привезти ее сюда, в место, которое мама называла домом, и ожидать, что я буду относиться к ней с пониманием. Эта женщина — не Алисия. Почему ты этого не видишь?

— Хотя она на нее похожа, — бормочет Леви.

— Молчать, — приказывает Джонатан, и точно так же все замолкают.

У него есть сила заставить любого человека слушать, даже если ему не нравится он или его решения.

— Эйден, — его внимание падает на сына. — Когда я сказал тебе держаться подальше от Эльзы, что ты сделал?

— Это другое...

— Ответь на мой вопрос, — прерывает он его. — Что. Ты. Сделал?

— Я женился на ней.

Леви смеется себе под нос, но останавливается, когда смертельное внимание Джонатана переключается на него.

— А ты. Ты слышал хоть слово из того, что я сказал о том, чтобы держаться подальше от дочери лорда Клиффорда?

— Нет, — Леви берет руку Астрид в свою и целует ее костяшки. — Я сделал ее своим миром.

— Очаровательно, — судя по тону, которым говорит Джонатан, он находит это не очаровательным. — Итак, вы двое ожидаете, что я буду вас слушать. Знаете, как я это называю? Лицемерие.

Эйден издает насмешливый звук, но ничего не говорит, и я догадываюсь, что это происходит из-за того, что Эльза незаметно держит его руку у себя на коленях.

После этого трапеза проходит мирно — в основном. Я остаюсь на своем месте, пока Леви рассказывает о предстоящей игре, а затем вступает в дразнящий спор с Эйденом, который бросил футбол после школы.

Эйден просто говорит ему, что это он зря тратит время, потому что карьера футболиста недолговечна.

Я сосредоточена на своей тарелке и отвечаю только тогда, когда Астрид или Эльза задают мне вопрос, что, как я полагаю, является их вежливым способом вовлечь меня в разговор.

Джонатан редко говорит, если вообще говорит. Он просто слушает. Как в первые дни, когда я приехала сюда жить.

После этого у меня вошло в привычку, что мы разговариваем. Будь то о деловой колонке, которую он очень любит, или о политике. Неважно, что мы часто конфликтуем и это заканчивается ссорой. Я не люблю есть молча. Это привычка, от которой я пытаюсь избавиться любой ценой.

Джонатан показывает на мою тарелку через стол. Мои щеки пылают. Боже, не могу поверить, что он догадался, что я на самом деле не ем.

Я насильно запихиваю в себя несколько ложек, а потом делаю вид, что меня не трогает то, как Эйден избегает меня весь вечер. Леви бросает несколько замечаний в мою сторону, но вскоре отступает, отругав Джонатана или прикоснувшись к Астрид.

Когда ужин заканчивается, я извиняюсь, делая вид, что пролила воду на брюки своего костюма.

Когда я оказываюсь в своей комнате, из меня вырывается тяжелый вздох. Я падаю на кровать и обхватываю голову руками.

Все было не так катастрофично, как я ожидала, так что это о чем-то говорит.

Я думаю.

Не знаю, сколько семейных ужинов я смогу выдержать в будущем. Девочки добрые и приветливые, но я не могу сказать того же об их мужьях. Особенно Эйден. Он борется за мою жизнь.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Раздается стук в дверь, и я выпрямляюсь.

— Кто там?

Эльза открывает дверь, за ней Астрид, которая спрашивает:

— Мы можем войти?

— Да, конечно, — я встаю и веду их к небольшой гостиной в моей комнате.