(Не) верю. В любовь (СИ) - Екатерина Котлярова

в полном непонимании. Что это было? Я прижимаю руку к низу живота, пытаюсь унять сладко-тянущее чувство. Закрываю дверь на замок, включаю холодную воду, умываюсь.

Смотрю на своё отражение. Щёки красные, глаза блестят. Взгляд падает на шею, на которой расцветает красное пятно. Я прикасаюсь к нему кончиками пальцев и улыбаюсь, как безумная.

Его метка на мне. Выхожу из ванной, замираю в коридоре. Мне хочется повернуть в комнату к Адаму. Но здравый рассудок берёт верх. Я плотнее запахиваю ворот рубашки, спускаюсь на кухню.

Адам сидит за столом. Невозмутимый и спокойный. Будто ничего не случилось.

Я спотыкаюсь. Медленно прохожу на своё место. Беру чашку с чаем и залпом выпиваю. В горле сухо, чай не спасает.

— Открывай, милая, — Ольга тянет мне шоколадное яйцо.

Я беру его, снимаю фольгу, но разломать одной рукой не могу. Мне на помощь приходит Ксюша. Внутри оказывается плюшевая игрушка в виде медведя.

— Забавно, — улыбается Дима. — Медведь подарил медведя.

Я улыбаюсь ему, а самой мерещится, что Адам скрипит зубами. Смотреть на молодого человека не решаюсь. Я боюсь утонуть в его взгляде. Димка сказал, что я слишком открыто демонстрирую свои чувства.

Я прижимаю игрушку к груди и улыбаюсь. Нужно Мишке написать слова благодарности за сегодняшний день. Молодой человек сделал его просто волшебным.

Я отправляю в рот кусок любимого шоколада, жмурюсь от того, как он тает на языке. Я и забыла, как давно не ела его. Позднее чаепитие проходит в уютной обстановке, несмотря на прожигающие взгляда Адама.

— Я спать, — Ксюша поднимается со своего места.

— Я тоже, — я подскакиваю следом.

Я боюсь идти одна. Почему-то мне кажется, что Адам воспользуется этим. Я захожу в комнату, щёлкаю замком и прислоняюсь спиной к двери. Мне кажется, что я слышу шаги. Кто-то подходит к двери. Останавливается. Через полминуты уходит.

Я нахожу в себе силы отойти от двери. Беру телефон, пишу сообщение Мише:

«Спасибо огромное за этот волшебный день. Он вышел просто волшебным! В киндере мне попался медведь. Так забавно Мишка подарил мне мишку. Спасибо за цветы».

Ответ приходит почти мгновенно:

«Доброй ночи, принцесса. Твой Мишка».

Я закусываю губу и откладываю телефон. Может, мне стоило влюбиться в друга? Я сжимаю в руке игрушку, задумчиво смотрю в маленькие глаза-бусинки.

Мысли тяжёлые, вязкие. Я забираюсь под одеяло, накрываюсь с головой и проваливаюсь в тревожный сон.

Адам

Ревность. Чёрная. Отравляющая и разъедающая душу.

Я впервые узнал о том, каково это. Когда глаза застилает красная пелена и хочется крушить всё вокруг. Когда тебя трясёт от ярости. Когда каждая мышца тела напряжена до предела и хочется выть. В грудине всё сжимается, а сердце кровоточит.

Я избегаю её. Все две недели избегаю. Делаю абсолютно всё, что в моих силах, чтобы не видеть голубые глаза. Чтобы не слышать голос. Чтобы не чувствовать запах.

Но она всюду! Всюду! Её запах, её переливистый смех. Она в моих снах. В каждом ебучем сне. Смотрит. Улыбается нежно. Тянет руки, пальцами прикасается к щеке. Красивая. До спёртого в груди дыхания красивая.

Блин.

Но в школе избегать её не выходит. Я вижу, как она воркует с этим…Мишей! Как одаривает его полными обожания и преданности взглядами. Как улыбается ему, прикасается тонкими пальцами то к плечу, то в грудной клетке.

А меня на части рвёт.

Всё, чего я желаю — вжать девчонку в себя. Заставить смотреть только на себя. Трогать только меня. Улыбаться только мне.

Но сегодня. Сегодня меня швырнуло в самый настоящий ад. Я никогда не подозревал, что так может выворачивать. Наизнанку. Так давить в грудине, будто тяжёлым армейским ботинком наступили. Я не мог вдохнуть, когда она не пришла после школы. Она всегда возвращалась чётко по времени.

Я видел, как она уходила с этим. Видел и сжимал кулаки, бесясь.

Я метался по комнате, как зверь в клетке. Я видел ЕЁ в его руках. Обнажённую. Тонкую. Как она откидывает голову назад, тонкими пальцами вцепляется в чужие плечи и стонет сладко-сладко, подставляя маленькую упругую грудь под чужие губы.

Меня колотило, как при лихорадке. Я засовывал голову под струю воды, пытался привести чувства в порядок. Но всё было тщетно.

Особенно, когда я увидел, как она выходит из такси. Счастливая. Как этот вручает ей цветы. Как целует в щёку.

Я хотел броситься вниз. Вышвырнуть цветы на улицу, а девчонку закинуть на плечо и оттащить наверх. В свою комнату. Кинуть на кровать, содрать одежду и доказывать, что она моя. Что каждая клеточка её тела принадлежит мне. И так будет всегда.

Она стала другой. Расцвела. Стала такой красивой, что смотреть больно. А не смотреть ещё больнее.

Она сама пришла в ванную. Сама пришла ко мне в лапы. И мне сорвало крышу. Я смотрел на неё. Мир сузился до одной точки — её голубых глаз. Двух омутов, в которых, как я захлебнулся.

Я обнюхивал её. Как последний идиот, как ревнивый муж, обнюхивал. Боялся почувствовать чужой запах. Смотрел на губы, а меня крыло счастьем, что они не припухшие. Она пахла собой. Так вкусно. Так нежно. Так… ей. Так, что хотелось искусать. Языком вылизать. Каждый миллиметр кожи.

Я оставил ей засос. Не смог сдержаться. Хотел, чтобы этот увидел.

Я смотрел в голубые глаза, понимал, что не сдержусь. Я возьму её прямо здесь. В ванной. Слишком кроет собственническими чувствами.

Я ушёл. Сдержался. Чтобы весь вечер снова мучиться от удушающей ревности.

Сижу на полу в комнате, но тянет на другой конец этажа. К ней. Моя маленькая холера. Моя яд. Моя отрава.

Стук в дверь. Заходит мама. Улыбается нежно, подходит и садится на пол рядом, подгибая под себя ноги.

Молчим.

— Любишь её, — не спрашивает, утверждает.

— Мам… — хриплю с мучением.

— Любишь, но боишься, — поднимает руку, отводит спутанные пряди с лица. — Боишься открыться. Она невероятная, родной. Светлая, чистая, нежная, как ангел.

Я жмурю глаза, дышу через раз.

— Я очень сильно тебя люблю, сынок. Но она не я, она не понимает, почему ты отталкиваешь. Сейчас это просто подарок от другого, Адам. А ты так переживаешь. Ты ведь упустишь. Что будет, когда она будет с другим?

— Мама, — мне кажется, что она режет меня без ножа.

— Слушай, милый. Слушай и запоминай. Я никогда не ругала тебя. Никогда не наказывала. Я люблю тебя, но Алиса, — мама нежно улыбается,