Жаворонок Теклы (СИ) - Людмила Семенова

меня в доме все пошло наперекосяк. Я теряю шанс устроить дочери благополучное будущее, рискую рассориться с давними хорошими знакомыми и треплю себе нервы из-за какого-то дешевого трагифарса. Но сегодняшняя история — это перебор даже для меня: вляпался ты, чужой и не самый приятный мне человек, а отвечать должен я! Кто я тебе, отец, опекун? И доверять тебе я не вижу оснований: как в вашем ремесле можно обойтись без допинга? Одну дрянь приходится принимать для того, чтобы все ниже пояса работало, а другую — чтобы забыть о том, что с вами на этой работе делают.

— Кому-то, может быть, и приходится, но не мне, — возразил Айвар. — Это не аргумент, а ваши домыслы, и я вообще не обязан был давать вам свои вещи, если на то пошло.

— А ты не такой простой, — заметил Андрей Петрович. — Но судиться с тобой я не собираюсь, я хочу, чтобы ты понял наконец: у моей семьи всегда была безупречная репутация и я не позволю ее осквернять подобными слухами! Хватит уже того, что ты появился в моей жизни. Ты вообще представляешь, какого терпения мне стоило закрыть глаза на твое прошлое занятие? Принимать тебя в своем доме, руку тебе подавать, только бы Нерина не расстраивалась! Каково мне было сознавать, что ты, боже мой, ты вообще прикасался к моей дочери?! Да ты, юродивый несчастный, понимаешь, что у меня сердце, и так не слишком здоровое, разрывалось от одной этой мысли?!

Голос у мужчины сорвался и он судорожно сглотнул.

Айвар сидел словно оглушенный, глядя куда-то перед собой и не решаясь поднять глаза на Андрея Петровича. Он не знал, какие слова могут успокоить отца невесты, и не мог понять, отчего не оправдала себя его врожденная чуткость к людям, как он мог давным-давно не уловить столь мощного заряда ненависти и отвращения, который сейчас исходил от его несостоявшегося тестя.

Но в то же время его хлестнула едкая обида на этого человека, который даже усадил его на диван словно для того, чтобы смотреть на него с возвышения.

— Между прочим, невинности я вашу дочь не лишал, — тихо сказал Айвар.

Андрей Петрович глянул на него и заговорил таким же тихим, но опасным холодным голосом, который был страшнее всякого крика:

— Что? Это ты смеешь говорить о невинности моей дочери? Ты, по которому разве что поезд не прошелся? Да ты можешь испортить кого угодно! Нерина ведь мне рассказала, как ты прославился еще у себя в деревне, когда развратил ребенка…

— Что я сделал?! — невольно повысил голос Айвар, наконец взглянув на него. — Во-первых, это была молодая девушка, моя ровесница, а не ребенок, во-вторых, я не совершил ничего страшного, а в-третьих, почему она обсуждала это с вами? Вы тут вообще при чем?!

— Избавь меня от подробностей и смени тон! Неважно, сколько ей было лет: она была девственницей и чужой почти супругой, что само по себе священно. И как я, по-твоему, могу к тебе относиться после такой информации? Как бы я тебе доверил свою родную дочь? Да, мы с ней, слава богу, в таких отношениях, что она может рассказать мне о своих сомнениях и попросить совета. И так и должно быть в семье! Я не рассчитывал, что Нерина до замужества останется невинной, хотя ничего плохого в этой традиции не вижу. Но если уж она вступает с кем-то в близкие отношения, я хочу, чтобы они были здоровыми, гармоничными и перспективными, чтобы она могла родить от этого мужчины детей и не сомневаться, что он прокормит ее и их, чтобы мы могли гордиться ее браком и не тревожиться о своей старости. Если он способен это обеспечить, то я готов пойти на некоторые уступки.

— А я знал, что вы все сведете к этому, — неожиданно усмехнулся Айвар. — Так чем вы лучше эфиопского полуграмотного мужика? Когда его молоденькая дочь хочет любить и быть любимой, так это грех, а когда в таком же возрасте ей кое-что отрезают и отдают в жены мужлану, для которого она будет рабочей и рожающей скотиной, — это нормально! Потому что вам, таким отцам, это выгодно! Вам, может быть, рассказать, как это обрезание делается, чтобы вы подумали, кто в той истории был настоящий преступник?

— Если у вас это делается веками, значит, большинство это устраивает. Просто с западной модой на феминизм вокруг этого стали раздувать истерию, а мужское обрезание почему-то до сих пор никого не смущает. И то, чего я хочу для своей дочери, выгодно в первую очередь ей самой. Послушай, парень, это уже беспредметный разговор! Мне тебя жаль, тебе не повезло, ты повидал очень много дурного и грязного. Но при чем здесь я и моя семья, почему мы должны за это расплачиваться?!

Последние слова он почти выкрикнул, и тут Айвар снова на него посмотрел.

— Ладно, вы просто хотите, чтобы я уехал? И как на самом деле обстояло с этими якобы наркотиками, вас не особенно волнует? — безучастно спросил он.

— Именно так, — кивнул Андрей Петрович, — я сам заинтересован в том, чтобы эта история поскорее забылась, так что тебе действительно стоит уехать по-хорошему.

— А иначе? — тихо произнес Айвар, пристально глядя на хозяина.

Отец Нерины присел напротив него на стул и сказал уже более спокойно, хотя равнодушный, изучающий взгляд юноши его откровенно пугал:

— Да, мыслишь ты в верном направлении… Угрожать я тебе не стану: мы можем обратиться в органы, но ты же сознаешь, что мне самому этого не хочется, — в первую очередь я не желаю, чтобы полоскали мое имя, а кроме того, ты все-таки был нашим гостем. Конечно, с этого момента я вправе запретить тебе появляться в своем доме, но ты наверняка и так уже понял, что тебя здесь больше не ждут.

Айвар кивнул, и Андрей Петрович продолжил:

— Поэтому я просто прошу тебя, как немолодой человек, рассчитывающий хоть на малую толику уважения: уезжай домой по-человечески, не ломай жизнь незрелой девочке, у которой и без тебя немало проблем. И заодно дай нам спокойную старость. Я же не желаю тебе зла, у тебя еще может сложиться жизнь там, где ты на своем месте. Здесь тебе места нет, не сочти за обиду. Оцени хотя бы эту просьбу.

— Что же, считайте, что я оценил, — ответил Айвар и встал. — Только у меня есть ответная просьба, если вы позволите. Меня позвала сюда Нерина, поэтому я хочу услышать лично от нее, что она хочет, чтобы я уехал. Именно такими словами