Мари Фишер - Судьба Лилиан Хорн

– Нет! Это неправда! – Михаэль Штурм уперся кулаками в крышку стола, нависая над профессором Фабером. – Невозможно, чтобы вы были начисто лишены совести! Вы обманываете себя, профессор! Вы не сможете спать ни одной ночи спокойно, если будете постоянно думать о том, что кто-то невинный сидит пожизненно в каторжной тюрьме только из-за того, что вы струсили сознаться в допущенной ошибке!

Профессор Фабер вздохнул.

– Ни вы, ни я… мы не отвечаем за приговор, мой дорогой, – пояснил он терпеливо, – а исключительно суд. Трое профессиональных судей и шестеро присяжных вынесли обвинительный приговор.

– Но только потому, что мы ошиблись!

– Не только. Тут сошлось много других моментов – плохое впечатление, произведенное в суде Лилиан Хорн, фальшивое алиби, которое она себе состряпала, чрезвычайно убедительный мотив преступления. Мы же составили свое заключение добросовестно и честно. Мы выполнили свой долг и больше не несем никаких обязательств. И все так и останется без изменений в этом вопросе, какие бы сомнения ни одолевали вас в данный момент.

Михаэль Штурм сделал глубокий вдох, чтобы не утратить самообладания и не оскорбить ненароком профессора Фабера, – он только хотел убедить его в необходимости исправить ошибку следствия.

– Это больше чем сомнения. Я установил, что существует возможность доказать виновность или невиновность Лилиан Хорн, ведь в конце концов суд остался в долгу – он так и не добыл доказательств ее вины. Согласен, все улики были против нее, но этого недостаточно.

Профессор Фабер поднялся.

– Вот это как раз и есть то, о чем я говорил. Я так и знал, что мы придем к единому мнению. Обвинительный приговор не был достаточно подкреплен вещественными доказательствами – частично он даже явился следствием предубежденности суда, но за это нельзя возлагать ответственность на судебную медицину!

– Нельзя? Теперь я вообще ничего не понимаю!

– Ах, прошу вас. – Профессор Фабер положил ему руку на плечо. – Вы упрекаете себя, что не подумали о том, что и убийца могла оставить там следы своей крови. Но разве вы были там единственным, кто должен был сделать такое логическое заключение? Да, да, я знаю, и я в ваших глазах был не на высоте. А что же тогда сказать про защитника Лилиан Хорн? Разве не он должен был поднять этот вопрос? Он задумывался об этом также мало, как и мы. И ни один из трех судей не обратил на это внимания, и даже прокурор, и тот нет. Так что ни вам, ни мне – нет, нет! – определенно не грозят бессонные ночи.

– Господин профессор, разрешите мне затребовать шкуру степной овцы…

– Нет!

– А вдруг выяснится, что капли крови действительно принадлежат Лилиан Хорн! Тогда вовсе не обязательно будет кому-то даже знать об этом, но с нашей совести груз спадет!

– Не беспокойтесь о моей совести. Я себя хорошо знаю, а также то, что я могу на себя взять, а что нет. Но для вас, мой юный коллега, это хороший урок. Будьте в будущем более внимательны при составлении ваших заключений, чем до сих пор. Вы сейчас приобрели новый жизненный опыт и знаете теперь, что может случиться, когда делаешь поспешные выводы. – Он открыл дверь в коридор, выпроваживая его.

Михаэль Штурм, стоя в дверях, предпринял последнюю попытку добиться своего.

– Очень жаль, господин профессор, что мне не удалось убедить вас. Однако прошу вас – помогите мне! Иначе вы вынудите меня действовать по собственному усмотрению!

Но его последние слова только окончательно испортили дело.

– Хорошо, что вы меня предупредили, – холодно произнес профессор Фабер, – я немедленно распоряжусь, чтобы вам ни в коем случае не выдавали шкуры степной овцы!

И он захлопнул дверь перед носом своего ассистента.

29

После произошедшего конфликта Михаэль Штурм не мог заниматься своими повседневными делами. Он был настолько взвинчен, что это обязательно бросилось бы в глаза коллегам, и, кроме того, ему не хотелось общаться с Джо Кулике.

Убедившись, что ключи от машины лежат в кармане пиджака, он покинул Институт, даже не зайдя в свой кабинет и не отмечаясь в журнале, как предписывала инструкция.

Он наивно полагал, что профессор Фабер с распростертыми объятиями примет его признание и сделает все, чтобы вернуть дело для нового рассмотрения. А вместо этого он вообще ничего не добился, напротив, закрыл сам себе дорогу, поскольку полицейские чиновники, работавшие в отделе, где хранились вещественные доказательства, ни за что бы не выдали ему шкуру степной овцы, нарушив категорический запрет профессора Фабера.

Но, может, есть и другая возможность исследовать сомнительные капли – ведь они попали и на ковер, на котором лежала шкура. Комнату наверняка тщательно убрали, но он хорошо знал, как трудно выводятся пятна крови, особенно если она впиталась в ткань. Может, ему немного повезет, и он сможет соскрести остатки засохших капель и отправить их на анализ.

Михаэль Штурм сел в свой «фольксваген» и поехал на Рейналле 127.

Внешне ничего не изменилось. Уютной и приветливой казалась белая двухэтажная вилла среди ухоженного сада. Для цветущих роз было еще рано в этом году. Они цвели вовсю, когда он приезжал на место преступления, а сейчас клумбы пестрели тюльпанами всех цветов, и оттенков, изящными и стройными на своих высоких ножках, с еще наполовину закрытыми чашечками. Газон был такой же ухоженный, коротко подстриженный, каким он и остался в его воспоминании.

Калитка в сад была заперта, но Михаэль Штурм обнаружил домофон, появившийся здесь уже после его последнего визита. Он позвонил и только теперь задумался, как объяснить причину своего прихода на виллу. Представляться судебно-медицинским экспертом показалось ему нецелесообразным – ведь у него не было никаких оснований для официального визита.

– Да, слушаю вас, – послышался в маленьком динамике женский голос.

– Телефонный узел, – объявил он и быстренько сдернул с себя галстук, засунул его в медицинский саквояж, который, как всегда, был с ним, и расстегнул верхнюю пуговицу голубой рубашки.

Загудел зуммер, и он толкнул калитку. Пока он шел к дому, дверь уже открыли, и на ступеньках появилась молоденькая девушка в простом синем передничке.

– Добрый день, фройляйн, – сказал он, подойдя к ней, – я с телефонной станции.

– А что такое? У нас все в порядке.

– Это мы сейчас проверим.

Напористость Михаэля Штурма имела успех. Девушка, вероятно, горничная, впустила его в дом.

Он уверенно прошел прямо через прихожую и открыл дверь в комнату, где умерла Ирена Кайзер. Он остановился на пороге, пораженный. Если бы он не знал, где находится, то никогда не узнал бы этой комнаты. Только дверь на террасу да вид в прекрасный сад остались прежними – все остальное полностью изменилось.