Сергей Щипанов - Мы искали друг друга

Нежданно-негаданно прилетел вертолет. Эта машина, все знали, была закреплена за геофизиками — специальным оборудованием напичкана. Среди прилетевших Саша увидела Николая, чему очень удивилась.

Муж обнял ее, спросил:

— Все нормально, Сашунь?

Он явно спешил.

— Облет будем делать, — объяснил супруге Николай. — Ребята-геофизики попросили наши точки им показать…

Он зашел в палатку, взял свою полевую сумку.

— Коля, можно мне с вами? — попросила Саша. Ей вдруг захотелось еще раз полюбоваться с воздуха красотами Фанских гор.

— Не надо, малыш. Опять тебя начнет тошнить, — возразил Николай. — Не скучай. Мы быстро: туда-сюда.

Саша только вздохнула, но настаивать не стала.

Вертолет поднялся, резко набрал высоту, ушел в сторону перевала Тавасанг.

Николая Саша видела в последний раз.

Потом следственная комиссия так и не пришла к однозначному выводу о причине катастрофы вертолета «Ми-8», бортовой номер такой-то. Машина только-только прошла плановый ремонт, и управлял ею опытнейший командир Юра Бойко, знавший здешние горы, как свои пять: он смог бы летать и с завязанными глазами.

Вертолет подошел к Чимтаргинскому массиву со стороны озера Куликолон, приблизился к скальной стене и тут… Высказывали предположение: в несущий винт попал шальной камень, сорвавшийся сверху, с ледника, и отскочивший от удара о выступ так далеко, что угодил прямо в лопасть. Машина потеряла управление, врезалась в скалу, мгновенно вспыхнула, и огромным черно-желтым факелом рухнула вниз, к подножью Чимтарги — высочайшей вершины Фанских гор.

В лагере удивлялись, почему так долго не возвращается вертолет. Но особо и не тревожились: может им в город пришлось вернуться, да мало ли… Одна Саша места себе не находила. Николай сказал: туда-сюда, а уж вечер скоро. Что могло их задержать? Если только… О, боже!

Саша вспомнила: в пять вечера сеанс связи.

У себя в палатке Михалыч посмотрел на часы: до связи оставалось три минуты. Щелкнул тумблерами на панелях громоздкой как шкаф, мощной «Полосы» — засветились желтые огоньки индикаторов. Михалыч закурил, достал из бокового кармашка палатки общую тетрадь с ручкой, положил перед собой: у радиста все под рукой должно быть. На часах большая стрелка уперлась в «12». Михалыч аккуратно притушил сигарету в консервной банке, нажал на тангенту, поставив ее в положение «передача», выстукал ключом: «РОЦИ, я РОЦЩ». Эфир молчал. Радист повторил вызов. «РОЦИ» отозвался. Михалыч приготовился писать, слушал. Он, вдруг, побледнел, застучал: «Не понял. Повторите».

Чуда не произошло: морзянка, переведенная на нормальный язык, воспроизвела скорбное известие, которое, хочешь — не хочешь, пришлось записать, с тем, чтобы вручить геологу Александре Ярошевской, жене… теперь уже вдове, Николая Антоновича Ярошевского.

Старый колымский волк, чего только не повидавший в жизни, совершенно растерялся, страшась и подумать, как сможет он сообщить ужасную новость молодой женщине, еще девчонке, в сущности. Позвать, разве, кого из геологов?…

Михалыч выглянул из палатки, и встретился взглядом с Александрой. Отвел глаза.

— Что-то случилось, Михалыч? — сдавленным голосом произнесла Саша.

Радист молча кивнул, и дрожащей рукой протянул ей листок с радиограммой.

Саша вскрикнула раненой птицей, повернулась и пошла к своей палатке. Не доходя, присела, схватилась за живот.

— Ой, мамочка…

Михалыч бросился к ней.

Бледная, без кровинки в лице, Саша с трудом выговорила:

— Больно.

В тот год в Фанских горах смерть собрала обильную жатву: жертвами авиакатастрофы стали, вместе с экипажем, семь человек; на восхождениях погибли трое альпинистов, и еще один скончался в больнице; три туриста-дикаря бесследно исчезли. Что произошло с ними, осталось загадкой.

Саша потеряла ребенка, и сама едва не лишилась жизни. Машиной ее отвезли в Пенджикент, в районную больницу, оттуда санрейсом доставили в Душанбе. Три дня она балансировала «на краю» из-за большой кровопотери (последствие выкидыша). Не обошлось без осложнений. Врачи оценивали состояние больной, как критическое.

Саша пребывала в полузабытье, бредила, металась. Все карабкалась наверх, силилась выбраться из глубокой ямы — не получалось; она снова и снова лезла, падала, поднималась… То, вдруг, она оказывалась маленькой девочкой, заблудившейся в горах: отстала от мамы в маршруте, жалобно звала ее, но кругом лишь скалы да бездонные пропасти….

— Саша, девочка моя…

Она открыла глаза и увидела маму, сидящую на стуле, возле кровати. Мама тихо плакала.

— Не плачь, мулечка, — попросила Саша.

— Ой, проснулась… Лежи, лежи. Я не буду плакать.

Появились две женщины во врачебных халатах. Маму попросили выйти. Сашу чем-то напоили, затем сделали укол, она опять заснула.

Утром солнце ярко осветило небольшую, на две койки палату. Саша открыла глаза, осмотрелась. Она была здесь одна — вторая койка аккуратно застелена. Пахло хлоркой и лекарствами. Из крана умывальника, что находился в углу палаты, падали гулкие капли.

Зашла врач, полная улыбчивая кореянка, в годах.

— Как себя чувствуем? Голова не болит? Ну-ка, давай посмотрим тебя… Так, хорошо. Присядь, пожалуйста…. Так, давай послушаем. Дыши… Еще. Не дыши…. Давление, давай, померим.

Тараторила, как сорока. Саша и рта не раскрыла — докторша все сказала за нее.

— Хорошо. Только слабость есть, немного, да? Голова кружится, да? Сейчас сестричка укольчик сделает… Лежи, вставать нельзя, ни в туалет, никуда.

Потом пришла мама. С большой сумкой, в накинутом на плечи белом халате. Присела возле койки, положила руку на лоб дочери.

— Не болит? Я поесть тебе принесла. Покормлю тебя сейчас. Как раньше, из ложечки.

— Какое сегодня число?

— Шестнадцатое.

Саша закрыла глаза, поджала дрожащие губы.

— Похороны уже были?

Мама молча кивнула. Саша, не видя ее, все поняла.

У мамы опять слезы навернулись. Она торопливо достала платок, промокнула.

— А Бронислава Вячеславовна… Как она? — спросила Саша, вспомнив о свекрови.

— Держится.

— А папа? Он в поле?

— Нет, здесь он, со мной. Внизу сидит, в вестибюле. Меня одну только пустили, и то, на полчаса, не дольше.

Мама покормила Сашу, умыла ее, помогла переодеть ночнушку. Саша все, как во сне делала — ушла в себя. Мама лишь вздыхала, шмыгала носом, часто платок доставала.

В таком состоянии Саша пребывала в последующие три-четыре дня. Мама не на шутку обеспокоилась ее душевным здоровьем. Неужели, к психиатру придется обращаться? Не дай бог.