Кэндес Бушнелл - Пятая авеню, дом один

Лифт открылся, и в холл вышла Шиффер Даймонд. Джеймс ощутил невольное восхищение — и собственную ничтожность. Волосы актрисы были собраны в «конский хвост». На ней были блестящий зеленый тренчкот, джинсы и черные сапоги на шпильках. Шиффер не выглядела кинозвездой, мелькнуло в голове Джеймса, но, безусловно, выделялась из толпы. Куда бы она ни направилась, люди распознают в ней знаменитость и проводят любопытными взглядами. Джеймс не понимал, как можно выдержать постоянное внимание к своей особе. Привычка, что ли? С другой стороны, актерами и становятся для того, чтобы на тебя глазели открыв рот.

— Ужасная погода, да, Фриц? — сказала Шиффер.

— Ох, все хуже и хуже, миссис Даймонд.

Джеймс вышел на улицу и остановился под навесом. Жизнь на Пятой авеню замерла: на улице почти не было машин и совсем не было такси.

Из подъезда вышла Шиффер Даймонд.

— Вам куда ехать? — спросила она.

Джеймс вздрогнул от неожиданности.

— В Челси.

— Мне тоже. Давайте я вас подвезу.

— Нет-нет, я…

— Ну-ну, не глупите. Машина студийная, а дождь льет как из шланга.

Из дома вышел Фриц и открыл для актрисы дверцу внедорожника. Шиффер Даймонд забралась на заднее сиденье и сразу подвинулась.

Джеймс покосился на Фрица, подумал: «Да какого черта!» — и сел в машину.

— Сначала отвезем человека, — велела Шиффер водителю. — Вам куда? — обратилась она к Джеймсу.

— Я… э-э… точно не знаю. — Джеймс сунул пальцы в карман узких джинсов и с некоторым усилием извлек клочок бумаги с надписью «Индастрия-суперстудиос».

— О, так нам с вами в одно место, — сообразила Шиффер. — Поехали, — обратилась она к водителю и, взяв сумку, извлекла из нее айфон. Джеймс сидел неподвижно, страдая от неловкости; к счастью, между ними была консоль, до некоторой степени спасавшая положение. Под раскатистое рокотание с небес дождевые потоки шумно низвергались в забранные решетками колодцы. Как хорошо, неожиданно для себя подумал Джеймс, никогда не волноваться по поводу такси или вынужденной поездки в метро… — Ну и погодка, — сказала Шиффер. — Удивительно ненастный август. На моей памяти такого дождливого лета не было. Вот жару в тридцать семь градусов помню. И снегопад на Рождество.

— Правда? — удивился Джеймс. — Теперь снег в лучшем случае идет только в январе.

— Наверное, у меня остались слишком романтические воспоминания о Нью-Йорке.

— Теперь у нас снега не бывает по несколько лет, — поддержал разговор Джеймс. — Глобальное потепление.

«Болтаю черт-те что», — подумал он.

Шиффер улыбнулась ему, и у Джеймса мелькнула мысль, уж не из тех ли она развратниц, которые не пропускают ни одного мужчины. Он припомнил разговоры о знакомом журналисте, обычном, нормальном парне, которого известная кинодива соблазнила прямо во время интервью.

— Вы муж Минди Гуч, верно? — спросила Шиффер.

— Джеймс Гуч, — представился он.

Даймонд кивнула. Ей, разумеется, не было нужды называть себя.

— Ваша жена…

— Председатель домового комитета.

— …ведет блог, — договорила Шиффер.

— Вы читаете ее блог?

— Там очень проникновенные рассуждения, — сказала Даймонд.

— Вы так считаете? — Джеймс раздраженно потер подбородок. Даже здесь, во внедорожнике, бок о бок с кинозвездой, собираясь на фотосессию, он вынужден говорить о жене. — Я избегаю в него заглядывать, — процедил он.

Шиффер кивнула. Джеймс не понял, что означал этот жест, и некоторое время они ехали в напряженном молчании, которое нарушила Шиффер:

— Когда я сюда переехала, комитет возглавляла Инид Мерль. Тогда дом был другим. Он не казался таким… тихим.

Джеймс вздрогнул при упоминании Инид Мерль.

— Инид, — повторил он.

— Милейшая дама, не правда ли? Я ее обожаю.

— Я ее почти не знаю, — тщательно подбирая слова, сказал Джеймс, благоразумно стараясь избежать предательства родной супруги и охлаждения со стороны кинозвезды.

— Но вы наверняка знакомы с ее племянником, Филиппом Оклендом, — настаивала Шиффер, но тут же спохватилась, подумав: «Ну вот, опять все сначала: невзначай пытаюсь выведать что-нибудь об Окленде». — Вы ведь тоже писатель?

— Мы очень разные. Окленд гораздо более… коммерческий. Он пишет сценарии, а я занимаюсь литературной работой.

— То есть продаете по пять тысяч экземпляров, — уточнила Шиффер.

Смертельно униженный, Джеймс попытался не подавать виду, что оскорблен до глубины души.

— Пожалуйста, не обижайтесь. — Даймонд дотронулась до его локтя. — Я пошутила. У меня такое чувство юмора. Я уверена, что вы прекрасный писатель.

Джеймс не знал, соглашаться или скромно протестовать.

— Не принимайте всерьез то, что я говорю с серьезным видом, потому что я никогда ничего не говорю серьезно.

Машина остановилась на красный свет. Настала очередь Джеймса найти тему для разговора, но он ничего не мог придумать.

— А что с квартирой миссис Хотон? — поинтересовалась Шиффер.

— О-о! — с облегчением спохватился Джеймс. — Все, продали.

— Да что вы? Так быстро?

— Заседание комитета состоится на этой неделе, но жена считает, дело верное. Покупатели ей понравились. Кажется, семейная пара. Ну, естественно, с многомиллионным состоянием.

— Фу, как это скучно! — заявила Шиффер.

Машина остановилась у фотостудии. В очередной неловкий момент, когда они молча ожидали лифта, Джеймс отважился нарушить молчание:

— Вы сейчас снимаетесь в фильме?

— Телесериале, — ответила Шиффер. — Никогда не думала, что буду сниматься для телевидения. Но вот так смотришь на других актрис и думаешь: «Я что, тоже стану такой, со всеми подтяжками, усыновлениями, идиотскими откровенными автобиографиями, которые никто не читает, и бездарным мужем, который изменяет направо и налево?»

— Я уверен, что телесериалы — это сложный, ответственный труд, — поспешил заверить Джеймс.

— Ничего, я люблю работать. Недавно брала тайм-аут, так ужасно соскучилась по съемкам.

Они вошли в лифт.

— Это здесь снимается сериал? — вежливо поинтересовался Джеймс.

— Я приехала на фотосессию для обложки журнала. Знаете такие издания — для тех, кому за сорок?

— Неужели вы не волнуетесь? — не выдержал Джеймс.

— Я просто притворяюсь кем-то другим. В этом секрет любой удачной съемки.

Лифт остановился, и Шиффер вышла.

Через час Джеймс, покорно выдержав питательные маски и припудривание, сидел на табурете на фоне раскатанного рулона голубой бумаги, с застывшей улыбкой на лице, напоминавшей волчий оскал.