Каринэ Фолиянц - А я люблю женатого

Из-за ящиков появился заспанный грузчик.

– Сальвадора Дали знаете? – спросил Шурик.

– Духи такие! – хихикнула Лена.

– Про парфюм забудь! Что сделал этот великий художник, когда заказчику не понравилась его витрина? – И не дожидаясь ответа, Шурик, обняв бутафорские колбасы, резко двинулся к стеклу…

– А! – расширились от ужаса зрачки на лице юной купчихи.

Звон разбитого стекла. Шурик повторил «подвиг» Дали, протаранив витрину произведением Феликса.

Послышался вой милицейской сирены.

– Беги! – закричал Шурику Феликс… Оставаться дольше в магазине было опасно.

– Это мой брат двоюродный, – врала Катя в отделении милиции милиционерше Аленушке, – за витрину мы уплатим.

– Он без регистрации! Сейчас, знаешь, куда его отправим?

Катя сняла с пальца серебряное колечко и протянула Аленушке:

– Завтра зарегистрируется у тети, я вам обещаю.

– Свои документы предъяви, – потребовала милиционерша.

Катя замерла. Потом сняла с пальца второе колечко и медленно положила его на стол…

Катя разливала суп по тарелкам. Шурик, не дожидаясь других, начал есть.

– Надо же! Умеешь готовить!

– Во мне масса скрытых достоинств, – усмехнулась девушка.

– Мы изучим все и сообщим Глебу, – пообещал Шурик. – Ему ведь жить с этими достоинствами, не нам!

– Надеюсь! – серьезно сказала Катя.

Феликс задумчиво ковырял ложкой в тарелке:

– Когда мой прадед был зол и не знал, к чему прицепиться, у него было одно железное правило – тайком бросить шерсть в еду. Потом он нападал на жену и ругался с ней до сыта.

Пораженный Шурик оторвался от еды.

– Эта черта моего прадеда нравится мне мало. Я не хотел, чтобы она перешла по наследству к моим детям, – договорил Феликс.

– Но я чужой мальчик!

– Я старший в этом доме. Она женщина. А ты ребенок!

– Я не ребенок, я мозговой центр. И есть одна мысль…

…Шурик и Катя шли по дорожке поселка. Это был участок, где гнездились достаточно «крутые» дачи.

– Богатые мужчины, по-моему, любят своих жен.

– Только богатые? – удивилась Катя.

– У богатых для этого больше времени и возможностей. Состоятельным людям легче выказывать свои чувства.

– Твой отец, например, любит твою мать?

– Я запрещаю переходить на личности, – отрезал Шурик. – А ну, подсади-ка!

Катя помогла ему взобраться на дерево. Он вытащил из-за пазухи огромный бинокль. В это время к одной из дач подъезжала красивая машина. Оттуда вышли молодой человек и его белокурая спутница. Он суетился, помогая ей.

– То, что надо, – воскликнул Шурик, – осталось только узнать – жена это или любовница.

– Какая разница? – спросила Катя.

– Любовница выгодней. Перед женой меньше выпендриваются.

– Ты думаешь?

– Я знаю! Нет смысла производить впечатление на то, что тебе уже принадлежит…

– Да, – убеждал сам себя Феликс, собирая кисти. – Франциско Гойя тоже был придворным живописцем. Ему приходилось рисовать разных женщин, в том числе и испанскую королеву в виде махи.

– Махи – это шлюхи? – поинтересовался мальчик.

– Мой прадед отрезал бы тебе язык вот этим кинжалом. Махи – это женщины из народа в национальном костюме.

– А королева-то, как? – спросила Катя. – Королева была красивая?

– Образина страшная. Немка по происхождению. Костюм испанской женщины шел ей, как корове седло. Другое дело – портреты любовницы художника герцогини Каэтаны Альбы! Это была настоящая гордая красавица.

– А меня напишешь когда-нибудь? – спросила Катя.

– Обязательно! – Глаза Феликса зажглись.

– Сначала у нас появится на обед мясо, а потом твой портрет, – вернул их на землю Шурик.

На веранде роскошной дачи Феликс рисовал портрет. Хозяин похаживал рядом попивая пиво. Блондинка застыла в жеманной позе.

– Невеста моя! – гордо пояснил Шурику новый русский. – На Багамы возил, на Канары возил, шуб одних накупил на пятьдесят штук баксов. Вот особняк приобрел, видишь, какой? Усадьба была старинная, в ней психушку на заре советской власти открыли, так я всю ее выкупил. Всех, можно сказать, придурков расселил. Зато особняк исторический. Ремонтирую. А как ремонт закончим, в Мексику летим, в свадебное путешествие.

– Был я в вашей Мексике, – махнул рукой Шурик. – Жара и кактусы. Кормили не вкусно.

– Ну ты, пацан, даешь! – захохотал хозяин, явно не поверивший Шурику.

– Брат твой? – спросил он у Феликса.

– Ученик, – буркнул Феликс. – Он Мексику только по телевизору видел.

Хозяин заржал:

– Ну чего, пацан, нравится моя невеста? У… красавица!

В тире они снова стреляли по мишеням. Феликс попадал, а Шурик – опять мимо.

– Обещал, что весь портрет выложит баксами в три слоя, если получится похожим, – усмехнулся художник.

– Ты уж старайся!

– Это ты старайся! Держи ровнее. Целься, ну!

– Джоконда Леонардо Да Винчи висела у французского короля в туалетной комнате. Он заплатил за нее не один килограмм золота.

– Пиши как Леонардо, тогда и твои картины какой-нибудь монарх повесит в сортире, – сказал Шурик.

– Я пишу, как могу. Смысл жизни в том, чтобы выразить себя, а не в килограммах золота.

Шурик вздохнул:

– Судьба Ван Гога тебе ближе. Чокнешься ведь.

– Модильяни тоже умер молодым.

– Живи долго! И сделай ты из этой дуры Джоконду! – попросил мальчик. – Жених – человек состоятельный, усадьбы ремонтирует, может, и нам чего перепадет с барского стола!

На террасе нового русского блондинку усадили точь-в-точь в такую же позу, как на портрете Леонардо.

– Она похожа на Мону Лизу, – нахваливал Шурик невесту нового русского.

– Это чё? – не понял хозяин. – Какая Лиза, бедная, что ли? Она у меня не бедная. – Он полез обниматься к невесте. – У моего зайчика есть состоятельный мышонок. Да, зайчик?

– Не шевелитесь, пожалуйста, – попросил Феликс.

– Мышонок любит Зайчика. Мышонок купит рамку за штуку баксов, чтоб как в музее, как в Дрезденской галерее. Мы там в прошлом году были – такие пирожные ели, что мама моя родная!

– К тому же в действительности Мона Лиза дель Джоконда в жизни была отравительницей, – заметил Шурик, – она отправила на тот свет несколько своих мужей.

– Ты чё, правда? – заржал новый русский.

Феликс кивнул.

– Поэтому она изображена в трауре по последнему на тот момент, четвертому из мужей.

– Ты это, руки по другому сложи, – сказал новый русский невесте, – а ты… это… руки ей перерисуй. Перерисуй, говорят!

Феликс, вздохнув, подчинился.

На переговорном пункте в разных кабинках разговаривали с Москвой Катя и Феликс.

– Милый, потерпи немного! Я через неделю деньги тебе привезу. Ты только не бросай меня, пожалуйста! Я люблю тебя, Глеб!