Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева
В бардачке зазвонил телефон. Палыч.
— Илья, смотри, там новое видео с камер. Верещагин посадил дочь в машину и уехал домой. Она выглядит уставшей. Но, Илья… — Палыч запнулся. — Там еще кое-что.
— Говори.
— Я прогнал ее соцсети. Она… необычная. Никаких фото с парнями. Никаких вечеринок. Только хмель. Она изучает хмель. В ее профиле — десятки фотографий хмелевых полей, рецептов настоек, статей про лупулин. Она даже пишет какую-то работу про хмель в фитотерапии. Кажется, она в этом разбирается профессионально.
Я тихо засмеялся.
Хмель. Все дороги вели к хмелю. Груз, который сгорел — хмель. Поселок, куда я ехал — хмель. Девушка, которая встала на моем пути — хмель.
— Палыч, — сказал я. — Завтра утром привези мне все, что можно найти о ней. Где училась, где работала, с кем спала, что ела на завтрак. И найди лучшего флориста в городе.
— Флориста?
— Да. Мне понадобится венок. Из хмеля.
Я сбросил звонок.
Коттеджный поселок «Хмелевая долина» встретил меня тишиной. Здесь было тихо так, как бывает тихо только в местах, где люди спят без задних мыслей — или, наоборот, не спят вовсе, потому что задних мыслей слишком много. Двухэтажные дома из красного кирпича, кованые заборы, газоны с автоматическим поливом. Посередине — пруд с утками, которые сейчас спали, уткнувшись клювами в крылья.
Я припарковался за три квартала от дома Верещагина, в тени развесистого дуба, который рос прямо у тротуара. Пошел пешком, потому что мой «Мерседес» знал каждый второй в поселке. Капюшон натянут на лоб, руки в карманах куртки, походка — расслабленная, почти сонная, хотя внутри все сжалось в тугую пружину. Часы показывали половину первого ночи. Луна была в ущербе, но света ее хватало, чтобы видеть силуэты деревьев и сверкающие на снегу — нет, не снег, в конце октября снега еще не было, только иней на газонах — следы.
Дом Верещагина стоял в конце улицы, как паук в центре паутины. Высокий забор из кованого железа, на воротах — узор из хмельных листьев и шишек, выкованный с ювелирной точностью. Я остановился на секунду, провел пальцами по холодному металлу. Хмель. Опять хмель. Верещагин был одержим этой темой так же, как я сейчас начинал одержимость.
Я перелез через забор в том месте, где камера слепо смотрела в землю — Палыч скинул схему за три минуты до моего выезда. Там был слепой сектор, созданный старым деревом и неправильно установленным кронштейном. Я изучил эту схему, пока ехал, запомнил каждый угол, каждый метр. Я всегда готовился, как сапер. Потому что саперы ошибаются один раз. Я — тоже.
Упал на газон, мокрый от росы, мягко перекатился и замер. Слушал. Где-то вдалеке лаяла собака — через три дома, не здесь. В доме Верещагина горел свет только на втором этаже — в одном окне. Окно было приоткрыто — на сантиметр, но я заметил щель. Занавеска колыхалась от сквозняка.
Гостевая спальня? Кабинет? Или комната, где сейчас спит рыжая девушка с глазами, которые смотрят в упор?
Стоп.
Я не должен думать о ней. Я здесь, чтобы раздавить Сергея Верещагина, как хмельную шишку в пальцах — до хруста, до маслянистого сока на ладони. Выдавить из него признание, а потом решить — убить или просто оставить без бизнеса, без денег, без всего. Я предпочитал убивать. Чище. Быстрее. Меньше риска, что труп заговорит.
Но внутри дома я оказался не через парадную дверь. Слишком шумно. Слишком предсказуемо. Я зашел через окно цокольного этажа — сначала снял решетку (она держалась на честном слове и двух шурупах, которые я выкрутил ножом), потом протиснулся внутрь, царапая спину о кирпичный проем. Кладовка. Пахло мышами, плесенью и старым хмелем — видимо, здесь сушили какие-то запасы для домашней пивоварни. На полках стояли банки с шишками, пучки сухих стеблей свисали с потолка, касаясь моего затылка, когда я выпрямился.
Хмель был везде. Он проник в этот дом, как вирус, как одержимость. Как я.
Я вытер руки о джинсы — ладони вспотели, чего со мной давно не было — и пошел наверх. Бесшумно. Как призрак, который забыл, что он мертв, и теперь бродит среди живых, пытаясь вспомнить, каково это — чувствовать тепло чужой кожи.
Первый этаж — темно, тихо, только холодильник гудит на кухне. Я прошел через гостиную, мимо дивана с разбросанными подушками, мимо журнального столика, на котором стояла чашка с недопитым чаем. Остановился. Чай был травяной, с мятой и ромашкой, но я уловил еще один запах — хмель. Свежий, не сушеный, почти живой. Значит, она пила хмельной чай перед сном.
В гостиной на кресле висела женская одежда — легкое пальто песочного цвета, шарф вязаный, сапоги на низком ходу. Ее. Пахло не духами, а чем-то простым — мылом, яблоками, ветром с моря. Я нагнулся, вдохнул этот запах, и у меня закружилась голова. Не от дыма. От нее. От того, что ее не было рядом, но она уже заполнила собой весь дом, каждую молекулу воздуха, каждый сантиметр пространства.
Я выпрямился, прижал пальцы к виску. Голова шла кругом. Это было похоже на то, как будто я выпил литр хмельной настойки на пустой желудок. Я слышал ее дыхание — или мне только казалось? Я чувствовал ее присутствие — она была где-то здесь, наверху, за тонким слоем бетона и дерева.
На второй этаж вела лестница с ковровой дорожкой бежевого цвета. Я ступал так, что половицы не скрипели — я знал технику бесшумного шага с пятнадцати лет, когда учился ходить по скрипучим полам старых хрущевок, чтобы не разбудить жертву раньше времени. Три комнаты. Спальня Верещагина — дверь приоткрыта, оттуда доносится храп, тяжелый, сиплый, как у старого пса, который видел слишком много драк. Ванная — дверь закрыта, под ней темно. И та самая комната со светом — дверь закрыта неплотно, из-под щели льется слабый желтоватый свет.
Я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть щель. На сантиметр, не больше.
Она сидела на кровати.
Боже.
Она сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, в большой футболке мужского кроя (отцовской? чужой? я скрипнул зубами от этой мысли) и в трусах — простых, хлопковых, темно-синих. Волосы мокрые, только из душа — капли стекали по затылку, падали на футболку, оставляя мокрые разводы. И эти
