Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

Я засмеялась. Сквозь слёзы.

— Ты защищаешь меня, отнимая у меня всё?

— Я не отнимаю.

Он наклонился ближе.

— Я всё ещё даю тебе шанс остаться моей. Быть главной. Быть матерью моих детей. Быть той, кого все уважают.

— А как же твоя Алия?

— Алия будет моей женой. Но ты — моя первая. Законная. Ты будешь над ней. Она будет под тобой. Пока ты молчишь и принимаешь.

Я встала. Резко. Оттолкнула его.

— А если я не приму?

Он встал следом. Быстро. Угрожающе близко.

— Тогда ты узнаешь, Марьяна, как я умею наказывать.

Он схватил меня за запястье. Сильнее, чем раньше.

— Ты знала, с кем идешь жизнь связать. Ты знала, чей я сын. Ты видела мои законы, мою семью. И всё равно вышла за меня.

— Потому что любила!

— Любовь — это не свобода, Марьяна. Это — принадлежность. Ты принадлежишь мне. Ты — моя жена. И ты не уйдешь.

Я дрожала. Но не от страха. От боли. От того, что внутри всё ломалось. А он смотрел — и не жалел.

— Рано или поздно это бы произошло, — сказал он мягче. Почти с сожалением.

— Почему?

— Потому что я — Кемаль Османов. Я сын своего отца и у меня есть обязанности перед своими традициями и семьей. А ты — русская девочка, которая поверила в сказку. Но это не сказка, Марьяна. Это — мой мир. Или ты в нём. Или против него.

Он положил платок мне на плечи. Символично.

— Завтра ты будешь рядом. И ты улыбнёшься. Потому что иначе… ты исчезнешь. Из этого дома. Из этой страны. Из моей жизни. Навсегда.

Он вышел.

Дверь захлопнулась.

А я стояла, с платком на плечах и с ощущением, что мне снова девятнадцать, и я снова стою перед бабушкой…

…и понимаю, что она всё знала. А я — всё потеряла.

* * *

С утра меня одевали молча.

Пальцы женщин скользили по телу, будто это не я, а фарфоровая кукла, которую нужно выставить напоказ. Одна закрепляла на голове платок, другая поправляла брошь на груди, третья наносила блеск на губы, делая их живыми, даже если я уже умерла внутри.

Запах розовой воды и чего-то приторно-сладкого щекотал нос. Я не просила никого об этой церемонии. Я не хотела. Но сказать вслух — не посмела.

В этой стране у жены нет права на голос. Особенно если ты — не та, кого выбрали навсегда.

Я — первая жена. Но не единственная. И не последняя.

Во дворе уже всё было готово.

Бело-золотой шатёр, развевающиеся ткани, тихие мелодии, льющиеся из колонок, украшенных живыми цветами. Женщины в светлых нарядах, мужчины в строгих костюмах. Камеры, свет, шёпот. Всё как в красивой восточной сказке.

Только сказка больше не обо мне.

Я вышла из дома по знаку одной из женщин. Голова была покрыта лёгкой тканью, длинное платье из белого шёлка стелилось за мной по мрамору.

Я шла медленно, плавно, как учили. Улыбалась, как нужно. Словно ничего не произошло. Словно не я прошлой ночью пряталась за ширмой и слышала, как мой муж… мой Кемаль… говорил другой женщине, что мечтал о ней.

"Ты — чистая, Алия. А Марьяна… Просто увлечение. Мимолётное. Хотел попробовать, знаешь… как экзотическую игрушку."

Я шла, пока под ногами не задрожала земля. Не буквально. Просто внезапно мир стал зыбким, будто мне подложили не камень, а зыбучий песок.

Передо мной стоял он. Кемаль Османов. Мой муж.

Муж, которого я любила до боли в костях.

Муж, который смотрел на меня сейчас будто с сожалением.

Или мне только казалось?

В его взгляде не было торжества. Не было злорадства. Но и любви тоже не было.

Я не отвела глаз. Слишком поздно прятать слёзы — я научилась держать их внутри. Там, где никто не достанет. Даже он.

Он протянул мне руку. Я вложила в неё свою. Холодную. Безжизненную.

— Марьяна ханум, — произнёс кто-то с микрофоном, — пусть этот день будет наполнен светом. Аллах свидетель, что вы первая супруга нашего брата Кемаля. И да пребудет в вашем доме милость, покой и благословение.

Слова били, как плети. Первая. Но не единственная.

Рядом стояла Алия. Молчаливая, хрупкая, с глазами опущенными вниз. Она будто стыдилась быть здесь. Или делала вид. Мне было всё равно.

Кемаль не смотрел на неё. Он всё время смотрел на меня.

И я улыбалась. Как статуя.

Церемония длилась долго. Нас водили к почётным гостям, подавали сладости, снимали на видео, фотографировали, благословляли. Я чувствовала себя как музейный экспонат: глянцевая поверхность и трещины внутри.

— Ты прекрасна сегодня, — сказал Кемаль тихо, когда мы сели на подиум, украшенный цветами.

— Сегодня, — ответила я. — А завтра уже будет другая?

— Ты знала, Марьяна. Это наша традиция.

— Нет, Кемаль. Это — твой выбор.

Он замолчал. А я перестала слушать.

Когда всё закончилось, я встала, чтобы уйти. Ноги дрожали. Не от усталости. От ярости, сдерживаемой под кожей.

В этот момент ко мне подошла тётка Анаит, женщина с лицом, в котором высекли камнем закон, вера и безжалостная прямота. На ней был длинный чёрный платок, и её тяжёлые серьги покачивались, она улыбалась будто слышала каждое моё слово, даже если я не произношу ни одного.

Она приблизилась, наклонилась ко мне, и прошептала, едва касаясь губами воздуха:

— Ты первая. Но не последняя. Поверь, Марьяна-ханум, такой как ты он никогда не преклонится. Даже если родишь. А ты и этого не смогла. Ты — пустая. Ты — нечистая.

Я посмотрела на неё. Спокойно. Почти без эмоций.

Внутри всё кричало. Но лицо — камень. Пусть думают, что сломали. Пусть думают, что уже мертва. Я только начинаю дышать.

Позже, в спальне, я снова осталась с ним наедине.

Кемаль стоял у окна, закатав рукава рубашки. Его плечи всё такие же широкие, походка всё такая же уверенная. Мужчина, от которого у меня когда-то перехватывало дыхание.

А теперь я учусь дышать без него.

— Ты провела себя достойно, — сказал он.

— Я не кукла, — тихо.

— Но ты молчала.

— Потому что, если бы заговорила, началась бы война.

— А ты её хочешь?

— Хочу справедливости. Но, кажется, это не по традиции, да?

Он подошёл ближе.

Положил ладонь мне на талию. Слишком близко. Слишком властно.

— Марьяна, — его голос низкий, почти бархатный. Но в нём сталь. — Это бы всё равно случилось. Рано или поздно. Мы — другие.

— Тогда зачем брал меня?

— Потому что ты… была запретной. Я хотел. И взял.

— А теперь насытился?

Он