Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур
И видела в глазах огонь.
Огонь, который тогда казался — защитой. Теперь знаю: он сжигает.
После свадьбы он не отпустил меня ни на минуту.
— С тобой — домой, — сказал он, поднимая меня на руки прямо из банкетного зала.
— Куда?
— В Бейханат. Мой край. Моя земля. Мой дом. Теперь — и твой. Место где я родился, где прожил, теперь станет и твоим.
Самолет. Теплый ветер. Море вдалеке. Аромат специй, мускуса, дыма и какой-то магии. Я никогда не видела таких пейзажей. Домов. Людей.
И никогда — такой роскоши.
Три женщины вышли нас встречать. Все в темных платках, с опущенными глазами.
Он представил:
— Моя тётя Анаит-ханум. Моя сестра Лейла. И Рана — служанка, теперь она будет при тебе.
Они кивнули.
Но я видела — как Анаит-ханум сжала губы, когда он коснулся моей талии.
— Ты женился на русской?
Он не ответил.
Просто взял меня за руку и повёл в дом.
Двери за нами закрылись.
И началась моя сказка.
Он шептал мне на ухо по ночам:
— Ты — моё золото, Марьяна. Моё пламя. Моя женщина. Никто никогда не будет лучше тебя для меня. Никогда.
Я верила.
Он держал меня в шелках. Покупал наряды. Водил на рынки, где все кланялись ему, как султану.
А я шла рядом, как любимая. Единственная.
Всё было, как в восточном романе. Он — сильный, грубый с другими, но ласковый со мной. Он — мой властелин. А я — его девочка. Его жена. Его женщина.
— Пусть они шепчут, — говорил он, срывая с меня платок в саду. — Я выбрал тебя, Марьяна. Потому что ты не похожа ни на одну из них.
И я… растворилась. В нём. В этой жизни. В этой любви.
Словно и правда стала королевой.
Только вот… В восточных сказках, если внимательно читать, у султана всегда есть гарем.
Я просто тогда не поняла, что я — первая, но не последняя.
Иногда мне снится, как бабушка Вера стоит на крыльце. В платке. В старом пальто. Смотрит вслед, не махая. Только губы дрожат. А глаза — нет. Глаза — камень.
— Ты думаешь, он тебя полюбил? — её голос был хриплым, будто весь табак, выкуренный за жизнь, остался у неё в голосовых связках. — Они на таких, как ты, женятся только по прихоти. Чтобы потом прижать, пристегнуть, и держать. До смерти.
— Он другой, бабушка. Он любит меня. Ты бы видела, как он заботится, как смотрит…
— Да ты же его не знаешь. Восточный он, чёрт его подери. У них женщины нашей национальности — как скот. Ты там станешь вещью.
— Он не такой, — упрямо повторила я. — Он сильный, да. Но он меня бережёт.
— А если завтра скажет тебе: носи платок, молчи, не смей перечить — ты согласишься?
Я молчала.
— У них кровь горячая, да. Но сердце — камень. Он привезёт тебя туда, и ты поймёшь. Только поздно будет, Марусь.
Она была единственная, кто звал меня по-домашнему. Марусей. У неё на кухне пахло хлебом, редькой, сиренью из старого шкафа. Она растила меня одна.
После той аварии… Когда мои родители обнялись крепко-крепко — и больше никогда не встали с асфальта.
— Я не отговариваю, — тихо сказала она тогда, утирая нос старым платком. — Но знай. Если уйдешь за него — не возвращайся. Я отказываюсь от тебя. Как от внучки. Не могу… Не хочу смотреть, как ты сгоришь. Лучше пусть я тебя похороню в сердце — при жизни.
Я заплакала.
Как в детстве, когда она не пускала меня на горку, а все дети катались. Только теперь — не из-за горки.
Из-за него. Из-за Кемаля. Из-за себя.
— Он хороший, бабушка… Ты просто не знаешь…
— Ты уйдешь из русской крови. Уйдешь в чужую веру, в чужой уклад. В чужую боль. Я прожила свою жизнь честно, Марусь. И тебе желала того же. Но ты выбрала по-другому.
Я обняла её. Сильно. В последний раз. А она — не обняла меня в ответ. Просто стояла, как статуя. Как будто внутри умерла.
Когда мы улетели в Бейханат, я дважды тянулась к телефону.
Но так и не набрала.
Потому что знала — она не возьмёт.
Потому что бабушка Вера — женщина старой крови. Для неё это предательство. Для меня — любовь.
Так я думала.
Теперь же я не знаю…
Где любовь, а где — капкан, позолоченный лентами восточной сказки.
И всё чаще думаю: может, бабушка была права. Может, надо было не любить. А остаться Марусей. На том крыльце. Где пахнет хлебом и правдой…
Глава 2
Я сидела в спальне на полу. На дорогом ковре, с заплаканным лицом и трещинами внутри, которые никто не видел.
Тихо. Так тихо, что я слышала, как стучит в висках моя кровь.
На постели лежал платок.
Цвета пыли и золота. Новый. Торжественный.
Его принесла Рана. Молча. Без взгляда. Без слов. Просто оставила. Ушла.
Это было посланием от него — выйти на завтрашнюю церемонию с улыбкой. Поздравить. Пожелать счастья. Как полагается первой жене.
Смех.
Он вырвался сам. Глухой, надломленный.
Вдруг мне стало так по-человечески страшно.
Не от Алии. Не от Анаит-ханум.
А от того, что я не чувствовала себя живой.
Я вдруг вспомнила бабушку.
Её руки — в венах и в муке. Её глаза — серые, как пасмурное небо в деревне.
Её слова, сказанные с окаменевшими губами:
"Если уйдёшь — не возвращайся. Кровь мешать нельзя. Ты себе судьбу сломаешь. А потом будешь кусать руки, да некому будет тебя вытащить."
Я тогда ответила:
"Ты не понимаешь, бабушка. Он меня любит."
Любит.
Да, конечно.
Любовь. Которая разрешает привести другую женщину в наш дом.
Дверь открылась.
Без стука. Без предупреждения.
Кемаль.
Высокий. Молчаливый. В черной рубашке и с тем самым взглядом — тяжелым, как цепь на шее. Он вошёл, будто я тут — часть мебели.
— Ты не надела платок, — голос ровный. Холодный. Как клинок по коже.
— А ты привел в наш дом женщину, хотя говорил, что такого не будет никогда, — ответила я, не поднимаясь с пола. — Мы квиты.
Он прошёл к окну. Медленно. Оглядел комнату. Меня.
— Я тебя предупредил.
— Когда? Когда ты целовал меня и шептал, что я одна? Или когда обещал, что будешь защищать?
— Я защищаю.
— Кого?
Он подошёл ближе. Присел на корточки напротив. Глаза на уровне моих.
— Тебя. Себя. Нашу фамилию. Наш закон. Себя — как мужчину. И тебя —
