Американский принц - Сьерра Симоне

Наша Грир. И снова я чувствую пустое пространство в постели, где должна быть она, и на долю секунды ощущаю забавное беспокойство, потому что если мне не нравится находиться не с ней, когда она в ванной, каким же образом мы трое сможем пережить в ближайшие два с половиной года? Вот дерьмо… шесть с половиной лет, если Эша переизберут?

— Она в ванной, — говорю я, пытаясь подавить это новое осознание того, насколько тяжелым будет наше будущее. — Я только что проснулся.

Эш издает горловой звук, и его рука снова движется по моему животу. Движется вниз, скользит мимо моего пупка. Сейчас мой член твердый, твердый и пульсирующий под холодным воздухом.

— Мне нравится момент, когда ты только просыпаешься, — говорит Эш, его голос уже не сонный, но все еще хриплый. — Твои глаза кажутся темнее, когда зрачки расширены, твои щеки покраснели, а твое тело… — Порочная рука потирает венец моей головки, набухший и плохо различимый в темноте. — Твое тело всегда выглядит таким жаждущим всего, чего я хочу.

Его рука обхватывает мой стержень и сжимает, и я начинаю стонать.

— Такое жаждущее, — тихо повторяет Эш.

Я ожидаю, что Эш перевернет меня и ворвется в меня, но он этого не делает. Вместо этого он отпускает мой член и взбирается на меня, опускается на меня своим тяжелым твердым телом, так что наши члены зажаты между нашими обнаженными животами, а наши грудные клетки прижаты друг к другу. Его губы надвигаются на мой рот в легчайшем прикосновении, а затем в еще одном, и он улыбается, когда я с жаром поднимаю голову вверх, стараясь захватить его рот в настоящем поцелуе.

Он дразнит меня еще один или два раза, терпеливо добиваясь отчаянного стона, исходящего откуда-то из глубин моего тела, а затем прекращает наши страдания и опускает свои губы на мой рот, раздвигает мои губы своими, и глубоко проскальзывает языком. Его поцелуй медленный, собственнический, и Эш управляет темпом и глубиной. Я едва могу дышать, так глубоко он меня целует, но мне все равно. Я не хочу, мне не нужен воздух, если его не дает мне Эш. Через несколько минут он немного отстраняется, а затем прижимается лбом к моему лбу.

— О, Эмбри, — говорит он, его голос срывается. — Как же сильно я по тебе скучал.

Я чувствую боль в груди, как только он начинает говорить.

— Ты когда-нибудь меня простишь? — шепчу я.

— За что?

Трудно произносить такие слова, даже в темноте.

— За то, что не согласился на наш брак.

Эш задерживает дыхание.

— Эмбри…

— Ты можешь быть честным со мной, — говорю я, желая быть его храбрым маленьким принцем. Только один раз. — Я заслуживаю этого.

Его руки обхватывают мое лицо, он отстраняется и встречается со мной взглядом.

— Это всегда будет причинять боль, Эмбри. Я не могу притворяться, что это не так. Но, конечно же, ты должен знать, и я уже говорил тебе раньше… я возьму тебя в любом виде, в котором смогу получить. Если все, что ты мне дашь, — это несколько украденных ночей, то я возьму их.

Мое горло сжимается, и я моргаю из-за нежного выражения на лице Эша. Я не могу с этим справиться. Тяжело скрывать от него правду. Он неправильно все понимает, не знает того, кто кому причиняет боль, и я почти это озвучиваю. Я готов рассказать, что произошло годы назад, о Мерлине, о настоящей причине того, почему я не мог выйти за него замуж. Но слова застревают в моем сжатом горле. Я слишком долго лгал, чтобы теперь легко озвучить правду.

Эш интерпретирует мое молчание как подтверждение своих слов.

— И, Эмбри, если мы оба влюблены в Грир, тогда все произошло наилучшим образом. Возможно, то, что все вышло именно так, — это судьба. Если бы мы вступили в брак тогда, то у нас не было бы ее.

Я уверен, что Эш пытается заставить меня чувствовать себя лучше, и это так мучительно, так ужасно мучительно… я тот человек, который пробил дыру в его сердце, а он пытается меня утешить. Я не могу этого вынести. Эш даже не знает о том, насколько жестоко несправедлив был к нему мир (к нему, человеку, который заслуживает этого меньше всего).

— Прекрати, — шепчет Эш, наклоняя голову и прикусывая мочку моего уха. — Прекрати наказывать себя, — легкое касание зубов превращается в настоящий укус, и, несмотря на боль, мой член пульсирует под твердым животом Эша.

— Позволь мне исполнить наказание, — продолжает Эш, и, о боже, да, пожалуйста.

Только у ног Эша я чувствую, что искупил все, что сделал неправильно. Только под его безжалостной ладонью я могу получить помилование из-за своих собственных мыслей.

Эш оставляет следы из жалящих укусов от мочки моего уха до подбородка, от подбородка до горла, а затем метит, двигаясь вниз по телу, кусая грудь и живот. Его глаза блестят в темноте.

— Хочешь, чтобы это увидела Грир? — спрашивает он между укусами. Я извиваюсь под его ртом, чувствуя, как предсемя вытекает из члена. — Хочешь, чтобы она увидела, каково это, когда ты становишься на колени?

— Да, — со стоном произношу я, пытаясь выгнуться, чтобы быть ближе.

Безжалостная рука отталкивает меня назад.

Я с ней сражаюсь.

Я борюсь. На самом деле я всегда борюсь.

И тогда, в самом конце, когда я разбит, я чувствую это. Спокойствие. Умиротворение. Пространство, которое Эш выделил для меня, где нет вины, нет отвращения к себе, нет агонии. Просто тишина и любовь, его рука на моем затылке и мои слезы, сохнущие на моем лице.

Грир — великолепная сабмиссив, рожденная, чтобы быть лидером за пределами спальни и служить, находясь внутри… поймет ли она, если увидит нас с Эшем вместе? Она подчиняется, потому что так чувствует себя в безопасности, потому что была рождена подчиняться, а я подчиняюсь, потому что был рожден страдать. Потому что мне нравится страдание.

Потому что мне нравится бой и нравится поражение, которое за ним следует.

Эш сжимает свои руками мои бедра, и я не могу двигаться.

— Да, — повторяю. — Пожалуйста.

— Так нетерпелив. — Эш кусает нежную плоть рядом с пенисом, и я вскрикиваю. — Обычно мне приходится заставлять тебя хотеть этого. — Еще один укус. Еще один мой крик. — Я схожу за ней.

Кровать прогибается. Эш переносит свой вес на одно колено, а затем отходит. Я наблюдаю за тем, как он идет по комнате, тени очерчивают выпуклые мускулы вдоль спины и рук. Он крадется. Даже совершенно голый, он выглядит так властно. Даже смертоносно.

Я