Американский принц - Сьерра Симоне

липкого, опьяняющего конца, но каждый раз, не смотря ни на что, это делал.

Каждый. Раз.

Но сейчас были только сумерки, и ночь еще не наступила, и еще не пришло время отвращения к самому себе. В тот момент я лишь чувствовал облегчение и нечто вроде смутной благодарности, и желание пойти и найти себе сигарету.

— Похоже, шоу закончилось, — сказал я Дагу и повернулся, чтобы направиться в деревню. А затем за спиной почувствовал чье-то присутствие. Присутствие человека, который точно не был тощим Ву или неуклюжим каменнолицым Дагом, и я замер. Но не повернулся.

Вернее, повернулся, но не сразу.

— Не хотите ли мне объяснить, почему ваша сигарета важнее ваших людей, лейтенант?

Голос был таким, что заставляет вас замолчать. Глубокий, и воплощавший в себе интересное сочетание хрипоты и мелодичности, словно в песне, ноты которой были сожжены по краям.

Но не само звучание заставляло остановиться… а чистота. Сила. И не та сила, вроде незаслуженной развязности, которая слышалась в голосе мужчин моего возраста, которые притворялись сильными, — а настоящая сила.

Спокойная, ясная, подлинная.

Неоспоримая сила.

Это был голос человека, который абсолютно точно не лежал по ночам в постели и не желал себе никогда не родится.

Я повернулся к мужчине лицом, будучи уже выбитым из колеи звуком голоса, а потом почувствовал настоящий нокдаун, увидев вблизи его лицо. Темные густые брови над глазами такого сложного оттенка зеленого, что я не мог решить, какими они были в действительности — бледными или же темными. Опасный рот, высокие скулы и квадратный подбородок, затемненный щетиной. Учитывая его чертовски-гипер-уставную стрижку и блестящие сапоги, я догадался, что Колчестер был не тем человеком, который пропускает утреннее бритье. Он просто не мог ходить с гладким лицом более нескольких часов.

Но поражали не черты лица, а выражение и внимательный взгляд. Он выглядел как мой ровесник, и все же было что-то еще в его лице, из-за чего он казался старше своих лет. Сейчас, когда я вспоминал об этом, то понимал, дело не только в возрасте. Дело было во времени. Он был похож на мужчину другой эпохи, на мужчину, который должен был ездить верхом на лошади по густым лесам, спасая дам и убивая драконов.

Благородный.

Отважный.

Величественный, словно король.

Обо всем этом я подумал в считанные секунды. А в следующее мгновение у меня возникло внезапное, неудобное чувство, что он только что увидел все, что ему было нужно, чтобы знать все обо мне, что он увидел мой эгоизм, мою легкомысленную похоть и мою распутную лень. Что он видел, как я каждую ночь утыкался в подушку и жалел о том, что у меня не хватало смелости прекратить мое никчемное существование.

И я почувствовал внезапную краску стыда. За то, что был собой. За то, что был Эмбри Муром (младшим-чертовым-бесполезным-лейтенантом Эмбри Муром), и это меня разозлило. Кем возомнил себя этот довольный мудак, чтобы заставлять меня стыдиться самого себя? Только я сам имел право заставлять себя это чувствовать.

Я сделал шаг к нему, становясь в оборонительную позицию, из-за чего наши грудные клетки оказались на расстоянии руки. С некоторым удовлетворением я понял, что был выше него на три сантиметра или около того, хотя в нем, вероятно, было на добрых тринадцать килограмм чистых мышц больше, чем у меня. И с еще большим удовлетворением понял, что на его мундире золотистые погоны. Младший лейтенант, как я.

Я обрел голос.

— Это были не мои люди, лейтенант.

— Значит, ты просто собирался позволить им выбить друг из друга дерьмо?

Я закатил глаза.

— Они — большие мальчики. Они могут позаботиться о себе.

Лицо Колчестера не изменилось.

— Наша работа — следить за ними.

— Я даже не знаю, кто они такие, черт возьми.

— Значит, когда ты там будешь сражаться с солдатами Карпатии, то все так и будет? Ты собираешься лишь смотреть на своих подчиненных?

— О, поверь мне, лейтенант Колчестер, я очень тщательно слежу за своими подчиненными, можно сказать даже не выпускаю из объятий.

Даг и Ву засмеялись, и я ухмыльнулся, но в мгновение ока я оказался прижатым к металлической стене казармы теплым предплечьем Колчестера, упирающимся в мое горло.

— Все это для тебя шутка? — спросил он тихо, так тихо, что остальные не могли слышать. — Те горы, находящиеся вдали — не настоящие? А пули в твоем пистолете тоже не настоящие? Потому что для солдат Карпатии это не шутки. У них нет холостых патронов, лейтенант Мур, и не фальшивые самодельные мины они устанавливают на дорогах. Ты будешь просить этих мужчин следовать за тобой, даже когда они сомневаются в тебе, даже когда ты сомневаешься в себе, и поэтому тебе лучше верить в то, что это имеет значение, что ты должен присматривать за ними. Здесь, там, везде, черт тебя подери. И если ты не можешь этого принять, то я предлагаю тебе отправиться в штаб к капитану и попросить, чтобы тебя вернули домой.

— Пошел на хер, — прорычал я.

Он сильнее прижал руку к моему горлу, практически заблокировав (но не полностью) приток крови, а его глаза пронеслись по моему лицу, а затем по моему телу, которое он заключил в клетку у стены своим собственным телом. Его глаза стали темнее в тени стены, как холодные глубины озер, но больше ничего холодного в нем не было прямо сейчас. Его тело, прижавшееся ко мне, было теплым, и я видел пульсирующую жилку на его шее, и на долю секунды его губы раскрылись, а длинные ресницы затрепетали, словно он хотел закрыть глаза, но забыл, как это делается.

— Пошел на хер, — повторил я, но на этот раз тише, ослабевший из-за его руки на моей шее и чего-то еще, что я не хотел изучать.

Он наклонился и прошептал мне на ухо:

— Я бы предпочел, чтобы все было как раз наоборот, — и отступил, опустив руку.

Я прерывисто задышал, свежий кислород прорезал мою кровь, как лед.

К тому времени, как мое зрение прояснилось, лейтенант Колчестер исчез.

ГЛАВА 2

Эмбри

Настоящее

Теперь моя жизнь состоит из двух частей.

Из того, что было в прошлом, и из того, что есть сейчас.

До и после.

Сейчас я — женатый человек, в некотором смысле. В нелепом, безумном, прекрасно-испорченном смысле, которого никогда не признает ни одно государство и ни одна церковь. Но из-за этого наши отношения не становятся менее реальными. Из-за этого наши отношения не становятся менее справедливыми. В тот момент,