Скажи, что любишь - Маргарита Дюжева

к губам. Большим пальцем проводит по нижней, слегка оттягивая ее. Рассматривает меня. Спокойно и без единой эмоции, а у меня пульс зашкаливает. В груди долбит так, что ребра трещат.

— Ты забыла, что наш брак – это не про любовь?

От того с каким равнодушием он это произносит, острый ледяной шип еще сильнее впивается под ребра. Но снаружи этого не заметно.

С легкой, ничего незначащей улыбкой я отстраняюсь и убираю от себя его руку:

— Ты не даешь об этом забыть, Смолин. Но сейчас дело не в любви.

— А в чем?

В том, что я не хочу, чтобы мой ребенок жил в атмосфере, когда родители друг другу, как чужие люди. Я не хочу, чтобы однажды к моему сыну подвалила какая-нибудь губошлепка со словами о том, что папа не любит ни его, ни маму. Я не хочу сочувствующих взглядов и пересудов за спиной. Я не хочу больше улыбаться и делать вид, что все хорошо, когда мы выходим куда-то вместе.

— Ни в чем. Я устала и мне нужен развод.

Смолин смотрит на меня, как на бестолковую куклу:

— Свет, когда наши отцы задумывали этот брак, я был против. Ты помнишь об этом?

Отвожу взгляд.

Конечно, помню. Кирилл тогда сразу сказал, что не хочет никакого договорного брака, и что навязанная предками жена, ему не нужна, даже ради дела. Это только я, дурочка, радовалась и была уверена, что стоит нам только пожениться и все наладится. Как полюбим друг друга, как заживе-е-ем. И вообще моей любви должно было хватить на нас двоих. Увы, не хватило.

— Просто ты был умнее меня, — не скрывая горечи, признаю очевидное, — но какой бы брак между нами ни был, я не давала своего согласия на то, чтобы об меня вытирали ноги.

— Я груб с тобой? В чем-то отказываю? Не забочусь? По-моему, все пункты соблюдены.

Кроме одного. Ты меня не любишь…

Но этого пункта не было в договоре, как и пункта про верность.

— Остальное – мое личное дело, — сдержано продолжает он, и мне отчаянно хочется ударить его, отвесить пощечину, чтобы руке стало больно. Потому что его спокойная рассудительность убивает.

— Мы разводимся, Кир, — цежу сквозь зубы и, отпихнув его с дороги, пытаюсь уйти.

Он ловит. Хватает за запястье, сжимая его до боли, вынуждает остановиться.

— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Или забыла про договор? Нам никто не даст развестись.

Боже, как жжет в том месте, где он прикасается! Кажется, вот-вот и кожа расплавится.

— Это ты забыл. Вы все забыли. Договор – это не кабала, не контракт на пожизненное рабство. Брак может быть расторгнут, по желанию одной из сторон.

Смолин тихо смеется:

— Про неустойку напомнить?

— Мой адвокат уже все посчитал.

Впервые с начала разговора он подбирается, откидывая маску равнодушного сукина сына. Взгляд становится жестким:

— Готова все отдать.

— Забирай, — выдергиваю руку из его захвата, — только подпись не забудь поставить в нужном месте.

— Думаешь, отец погладит тебя за это по голове?

Об отце я вообще не думаю. Я для него – товар, золотая кобыла, которой можно торговать ради своей выгоды. К сожалению, я поняла это слишком поздно. Когда пришла с чемоданами домой, после того как Смолин впервые показал, что для него значу я и наш брак. Рыдала, говорила, что хочу развестись. А отец вместо того, чтобы заступиться и утешить, приказал возвращаться обратно и не страдать херней.

— Мне плевать, Кир. Просто дай мне развод. Остальное – не твоя проблема.

Он растягивает губы в ленивой усмешке:

— Я подумаю над твоими словами… Если будет время.

— Будь добр, постарайся его найти.

Потому что у меня каждая неделя на счету. Еще месяц-полтора и придется притворяться, что люблю пожрать, и это от пиццы и бургеров начал расти живот. Впрочем, Смолин не дурак, его таким не обманешь.

— Всего хорошего, — киваю и ухожу с кухни, чувствуя, как его взгляд неотступно следует за мной.

Просто отпусти меня, Кир. Дальше я сама справлюсь…

Я знаю, что он заподозрил неладное. У него чутье, как у волка, но в этот раз мне нужно его переиграть, потому что, если узнает правду – не отпустит, так и останусь птицей в золотой клетке.

Мне не нужна ни его клетка, ни золото. Я хочу свободы и расстояния. Такого, чтобы не было возможности случайно пересечься и оказаться нос к носу со своим прошлым.

Время еще детское, но я отправляюсь в спальню. У беременного организма нет сил на долгие переживания, он хочет спать и нежности. С нежностью засада, а вот с первым я могу ему помочь. Едва голова касается подушки, я проваливаюсь в серую мглу, и когда муж заходит в комнату, уже вижу десятый сон.

Утром его уже нет, и только смятая подушка намекает на то, что Кирилл спал рядом.

Я притрагиваюсь к ней, веду кончиками пальцев по гладкому шелку и грустно улыбаюсь, позволяя воспоминаниям вырваться наружу. Когда Кир спит с него слетает привычная маска жесткого хозяина, он даже может улыбнуться во сне. По началу я просыпалась, лежала на боку и долго смотрела на спящего рядом со мной мужчину. Иногда осмеливалась коснуться, но он тут же хмурился, и я в испуге отдергивала руку, закрывала глаза и притворялась спящей. Боже, как глупо…

Раздраженно хлопаю ладонью по подушке и поднимаюсь. У меня слишком много дел, чтобы бездарно тратить время на пустоту. Надо укреплять пути отхода, готовиться, продумывать, как буду жить дальше. Это непросто, потому что дело не столько в муже, которому в принципе плевать с высокой колокольни на все, что со мной связано, сколько в отце, убежденном, что мое предназначение – быть послушной девочкой, выполнять все что скажут и не мешать папе зарабатывать денежки. Чтобы надавить, он запросто может лишить меня наследства, перекроет доступ к семейным счетам, и будет всячески усложнять жизнь в попытках доказать, что я ничего из себя не представляю и заставить вернуться обратно.

Поэтому у меня есть удаленная работа, никак не связанная с семейными делами, есть накопления, не такие большие, как хотелось бы, но на первое время хватит. Мне остается только повторять себе, что справлюсь, и рано или поздно все наладится. Главное выбраться из клетки, разорвать порочный круг, и получить свободу.

Днем меня снова тошнит. Проклятый токсикоз выворачивает наизнанку,